Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Category:
Прочел дневник Юрия Нагибина, а потом, уже на излете интереса, пролистал "Моя Золотая Теща", "Тьма в конце туннеля" и еще кое-что из самого позднего.

Ранние рассказы Нагибина - о охотниках и браконьерах, о любви и природе животной и человеческой цепляли, Дневник тоже оставил впечатление, другие поздние вещи не впечатлили. "Теща" никак не дотягивает до Тропика Рака; разбирать причины можно, но вряд ли нужно вполне, а так -
Нагибинская проза вычурна и легка, в ней слишком много красот человека избалованного сверхдостатком на фоне общей нищеты. Несмотря на досадную асбурдность советских бытовых обстоятельств вроде пишущей машинки с кирпичом в качестве противовеса и на сексуальную озабоченность рассказчика, - в этом он возможно и переплевывает Миллера, но вот подлинного трагизма и целенаправленного оптимизма отчаяния нет как нет; есть случайное мельтешение номенклатурного плейбоя, житейские пустяки, из которых нагибинский герой выпутывается играючи, как спортсмен. Получается, что Нагибин соревнуется не столько с Миллером, которому он завидует как писатель, а скорее с Лимоновым, о котором он в Дневнике отзывается наплевательски. Финал "Тещи", где рассказчик убегает из номенклатурной дачи по деревьям и через забор, вполне такая лимоновская псевдоквазия, симулякр героизма.
"Тьма в конце туннеля" казалось бы исследует тему антисемитизма в советской России; и у автора тут есть подлинно трагический задел - его отец, русский офицер, был расстрелян большевиками за участие в тамбовском мятеже. Присоединился папенька к русским крестьянам, как подлинный народник прежней, дореволюционной выделки, большевики его стерли с лица земли, - расстеляли и труп по-тихому спустили под воду. Осталось только письмо, в котором отец просит своего далекого столичного друга, еврея, присмотреть за женой и сыном.
Нагибин, воспитанный этим евреем, полагавший себя полуевреем и убедивший в этом всех окружающих, обнаруживает в архиве покойной матери это письмо. И реагирует довольно предсказуемо, как избалованный советский номенклатурный подросток, хотя писателю уже за полста - "лучше бы ты, папаня, гондон надел", и в том, что он эту реакцию маленького гаденыша, не растворившегося нисколько в седовласом почтенном литераторе, вставляет в текст, есть изрядная доза самолюбования. Бытие еврея среди евреев, пугаемых призраком антисемитизма и сплоченных перед этим призраком, куда теплее и человечнее; оказаться русским среди русских ужасно.
Бытовой антисемитизм малокультурных детей - обитателей столичных дворов и некоторых советских писателей принимается Нагибиным как некая болезнь, аберрация действительности. Все это было бы так, если бы неудобный папа-русский, не надевший своевременно гондон и еще менее своевременно присоединившийся не к партии интернационалистов - большевиков, а к заведомо проигрышному Антоновскому бунту, раскатанному в ничто бравым Тухачевским.
Лишний человек этот папа, да. Совершенно неуместный. Если бы русского папы не было, все было бы уместно и красиво, как на картинке - антисемитизм необразованной черни, зависть к еврею, носителю просвещения.
Но место ненужного русского папы занял очень нужный еврей - отчим, которого Нагибин и полагал отцом - вплоть до неудобного открытия. Может, дворовые дети нутром чуяли что тут что-то нечисто, что Нагибин со своим папой занимают какое-то ненатуральное, не свое положение. Но это уже праздные домыслы, нехорошие, аморальные - получалось бы, что антисемитизм имеет какие-то подлинные, естественные основания. А их нет и быть не может.
В советской реальности папа-еврей с мамой-дворянкой это пропуск в клуб благорасположенных интеллигентных людей, занятых творческим трудом по праву крови, - а если жизнь не заладилась, то вызов в Израиль это неплохой клапан для сброса бунташного пара в комедийный свисток. Русский сам по себе, чужой среди равнодушных и озлобленных своих, и заниматься тут можно чем угодно, начиная с бунта русских против русских, расстрела русских и спускания трупов в воду и заканчивая перепасовыванием ребеночка евреям. Нагибин вырос типичным номенклатурным полукровкой, баловнем судьбы, успешливым продуктом советского социалистического эксперимента, а умер неприкаяным русским дворянином. Антисемитизм позднесоветских литературных кружков ему был омерзителен, русофобия же не замечалась, как воздух, которым дышат представители творческой номенклатуры в стране советов. Евреем быть трудно, но русским гораздо труднее - признается он в финале. Вряд ли Нагибин этот факт вполне прочувствовал на своей шкуре в силу все той же номенклатурности, тема многослойной русофобии-русофилии и многослойного же антисемитизма-филосемитизма в архитектуре культурного и политического устройства страны им не раскрыта.
Но писал он безусловно хорошо, раскрывая свою личную физиологию, за то и спасибо.
Tags: Нагибин, антисемитизм и русофобия, литература, русофобия и антисемитизм
Subscribe

  • (без темы)

    Наследник укусил толстого сверстника, который заключил его в насильные объятия. Эффективно, и чувство собственного достоинства на месте, но в коре…

  • (без темы)

    Переехал наконец в свой собственный замок на высокой горе, о котором я мечтал, эмигрируя в Австралию. В реальности это умеренно скромный домик на…

  • (без темы)

    В офисе ремонт и обновление мебели. Сидельцы переброшены во временное пристанище, я тоже сижу не на своем месте. Неуютно. Грубые строители шумят…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 62 comments

  • (без темы)

    Наследник укусил толстого сверстника, который заключил его в насильные объятия. Эффективно, и чувство собственного достоинства на месте, но в коре…

  • (без темы)

    Переехал наконец в свой собственный замок на высокой горе, о котором я мечтал, эмигрируя в Австралию. В реальности это умеренно скромный домик на…

  • (без темы)

    В офисе ремонт и обновление мебели. Сидельцы переброшены во временное пристанище, я тоже сижу не на своем месте. Неуютно. Грубые строители шумят…