September 7th, 2007

приятно поддамши

альфа, заметки

для разнообразия вынесу на публику образчик того, что я годами накапливаю в привате. Материалы эти я помечаю тэгом "альфа" без добавления ultima ratio.



Ротмистр лежал на диване. Далее последовал разговор, который был одним из важнейших событий моей жизни.
Я: - Г-н ротмистр! Простите, пожалуйста, что я вас беспокою, но мне необходимо поговорить с вами по очень срочному делу!
Он: - Что вам угодно?
Я: - Вот вы сейчас арестовали моего брата по поводу присланной ему посылки с нелегальной литературой. Но это ошибка! Он не имеет к этой литературе никакого отношения. Могли ли вы освободить его, если бы я назвал вам имя того лица, для которого эта посылка действительно предназначалась?
Он: - Да, если бы вы не только назвали имя этого человека, но и представили мне достаточно убедительные данные.
Я: - Данными было бы его собственное сознание.
Он: - Г-н Пушкарев! Не загадывайте мне загадок, а скажите прямо, кто тот человек, о котором вы говорите!
Я: - Это я.
Он приподнялся, сел на диван, опершись руками на стол и, усадив меня, начал "серьезный разговор".
Он: - Вы что же, социалист?
Я: - Г-н ротмистр, видите, я не принадлежу ни к какой партии, но по убеждениям я марксист, и я интересуюсь рабочим движением вообще и жизнью профессиональных московских союзов в частности, и я просил одного моего знакомого прислать газеты и журналы и два-три экземпляра разных нелегальных изданий для собственного чтения. (В думскую эпоху российский гражданин имел право держать у себя и читать любые издания, но если полиция находила у него несколько экземпляров одного нелегального издания, то это уже квалифицировалось как "хранение с целью распространения" и подлежало наказанию).
Он: - Так знаете, г-н Пушкарев, в этой посылке было не два, а 200 экземпляров нелегальной эсдекской газеты "Правда".
Я (притворяюсь удивленным): - Ну, этого я его присылать не просил.
Он: - А кто этот "он"?
Я: - Я отказываюсь назвать его фамилию.
Он: - А почему, если вы не ожидали получения нелегальной литературы, вы дали вашему знакомому не ваш адрес, а адрес вашего брата?
Из этого трудного вопроса мне было трудно выпутаться, и я начал мямлить: - Да видите, г-н ротмистр, я не член с.-д. партии, но все таки я, может быть, на подозрении у властей, ибо в Харькове некоторые мои знакомые были арестованы, и власти могли заинтересоваться пакетом, присланным мне из Москвы, а имя и репутация моего брата совершенно безупречны, и никто не стал бы интересоваться его корреспонденцией....
Затем наш разговор продолжался еще 10-15 минут, наподобие игры в кошки-мышки. Ротмистр старался меня "поймать", т.е. как-то оформить мое поведение в рамках уголовных законов, а я всячески увиливал, стараясь остаться в рамках марксистского мировоззрения.
Видя, что мышь не желает лезть в мышеловку, он прекрати эту игру и заявил: - Ну, знаете, г-н Пушкарев, ваши показания слишком неполны и неточны: кто вам прислал эту посылку, вы скрываете, что в ней бы ло, вы якобы не знаете. На основании столь недостаточных данных я не могу ничего изменить в ходе дела и не могу освободить вашего брата.
Холодное отчаяние стало заползать в мою душу, но Господь надоумил меня, и я сказал убеждающим, почти умоляющим тоном:
- Г-н ротмистр! Позвольте мне поговорить с Вами не как неблагонадежный студент с жандармским офицером, а как человек с человеком. Ну зачем вам нужен арест моего брата? Он никогда не интересовался никакой политикой.
Ротмистр перебил меня: - Да, в этом я вам верю. Ваш становой пристав тоже сказал, что ваш брат никогда не был замечен ни в чем, и был очень удивлен его арестом. Но я думал, что эту посылку прислал ему какой-то еврейчик, и хотел допросить его, чтобы выяснить пути, по которым идет из Москвы революционная пропаганда.
- Ну, вот видите, подвел моего брата не еврейчик, а собственный брат. Клянусь Вам, что у него нет никаких знакомых революционеров, ни еврейских, ни русских, а значит, он не может сообщить вам реши тельно ничего интересного, ни об этой посылке, ни вообще. Я не Бог весть какой революционер, но все же я, хоть идейно, нахожусь в оппо зиции к правительству. Тогда как заключение брата в тюрьму, при сбз- нании, что он решительно ни в чем не виноват, может у него вызвать только озлобление против правительства.
Ротмистр подумал и сказал: - Ну, хорошо, пусть будет по-вашему.
....


Два раза ко мне в тюрьму приезжал мой старый знакомый ротмистр Юдичев, чтобы меня еще допросить. Я и устно, и письменно повторял свой прежний рассказ. Ротмистр добивался, чтобы я назвал человека, приславшего мне посылку, я упорно отказывался.

Однажды он сказал: "А знаете, я мог бы вас и принудить назвать его имя!"

Я спросил: "Как?"

Он ответил "Селедкой накормлю, пить не дам".

Я усмехнулся и сказал: "Что ж, попробуйте".

Он живо ответил: "Ну что вы, что вы, я, конечно, шучу!"

В конце февраля меня перевезли в арестантском вагоне в курскую тюрьму. Там было особое отделение для политических. Меня посадили в камеру, где сидел один эсер, железнодорожник. Я просидел с ним две недели и научился перестукиваться с соседями, изучив соответственную азбуку (занятие нудное, медлительное и бесполезное).

11 марта 1910г. меня выпустили из тюрьмы на волю. Шел я по курским улицам и удивлялся, что иду один - рядом не было ни жандарма, ни надзирателя, ни конвойного солдата. Пошел на вокзал, сел в поезд и уехал в Прохоровку. А конец моего дела был таков. Жандармы послали дело о хранении мною нелегальной литературы прокурору курского окружного суда. Но законник прокурор не нашел в деле состава преступления. Посылка была конфискована не у меня на квартире, а я категорически отрицал намерение распространять нелегальную литературу. Конечно, всем было ясно, что я лгу, но на мое счастье правда формально-юридическая восторжествовала над правдой житейской.

В подобных случаях, когда жандармской полиции не удавалось привлечь "политического преступника" к суду, дело переходило на рассмотрение Особого совещания при министре внутренних дел, состоявшего из двух чиновников министерства и двух чинов судебного ведомства. Совещание это назначало обвиняемым ссылку, высылку или гласный надзор полиции сроком от 1 года до 5 лет. В моем случае приговор Особого совещания был весьма мягок: "Гласный надзор полиции сроком на 2 года в избранном им месте жительства". Я, конечно, избрал своим местом жительства нашу усадьбу в Прохоровке.



Чем я дома занимался? Университет уплывал от меня в неопределенное будущее, и я решил углублять свое знание марксизма. В частности, я проштудировал 2-й и 3-й тома "Капитала" и ряд других книг в том же духе. Кроме того, я вел переписку. Моей корреспонденткой была Гинда Абрамовна Столкарец, с которой я подружился во время обучения в Киевском университете осенью 1909 года. Она была студенткой киевского коммерческого института и социал-демократкой по убеждениям, так что мои сердечные дела сливались с идеологическими. К этому времени я стал меньше бояться девушек.

Первой меня очаровала еще в 1908 году Рашель Израилевна Гусьман (по-русски Ася), с которой меня познакомил в Харькове мой друг и ее жених Илюша Залкинд. Она училась в Харькове в женском медицинском институте, основанном богатой дамой-патронессой г-жой Невиандт. В институте, по программе университетских медицинских факультетов, преподавали университетские профессора. Но учеба в частном заведении не давала девушкам-еврейкам права на жительство. И все-таки сотни таких, как Ася, свободно жили в Харькове в течение 8-ми учебных месяцев, а на летние и на рождественские каникулы уезжали к себе в Гомель, Могилев или Бердичев. Как это было возможно? Очень просто. Они ежемесячно "дарили" околоточному надзирателю 3 рубля и жили без прописки, так что 8 месяцев им обходилось в 24 рубля, или 12 долларов по тогдашнему курсу2.

(Вообще взятка в России нередко играла роль корректива многих обременительных законов. В частности, если заграничный паспорт в канцелярии губернатора стоил 10 рублей, то за 3 рубля, данных пограничнику, можно было перейти границу и без паспорта). Пройдя курс медицинского института, девушки-еврейки выдерживали экзамены в государственной испытательной комиссии, где их экзаменовали всё те же университетские профессора. Получив докторский диплом, они получали и повсеместное "право жительства".




Просидев в Прохоровке свой первый "поднадзорный" год, я почувствовал, что марксизмом я напитался достаточно, что мне надо расширить мой круг познания, а для сего поехать в Германию и поступить на философский факультет одного из немецких университетов. Мать согласилась отпустить меня в Германию и финансировать мое путешествие.

Конечно, мне надо было получить еще разрешение начальства. Для этого поднадзорный должен был послать соответственное прошение в министерство внутренних дел, которое легко давало разрешения, очевидно, чтобы избавиться от "неблагонадежных элементов". Весною 1911 г. я получил такое разрешение, а дальше всё шло, как по маслу: отъезжающий подавал в канцелярию губернатора прошение, свой русский паспорт и 10 рублей и через два дня получал заграничный паспорт, с которым мог ехать куда угодно. А "визой" в то время называлась отметка или штемпель пограничного жандарма свидетельствующий, что данное лицо въехало в страну такого-то числа.

Теперь вопрос: куда мне ехать? Конечно, в Германию. Почему? Во-первых потому, что германская наука и философия всегда стояли на высоком уровне, а во-вторых потому, что германская социал-демократическая партия была самой крупной и влиятельной среди партий, входивших в состав 2-го Интернационала. Из городов я выбрал Кенигсберг - город по соседству с Россией, где был университет, философский факультет которого славился деятельностью Иммануила Канта.

Приехал, но тут меня ждало разочарование. Чиновник, заведующий приемом студентов, просмотрев мои бумаги, потребовал от меня, вдобавок, свидетельство российской администрации о моей благонадежности. Я пытался объяснить "глупому немцу", что я именно потому и приехал в Германию, что российская администрация считает меня недостаточно благонадежным, но этот аргумент на него не подействовал.

Я разыскал студента Кенигсбергского университета Сёму Каплана (его адрес дали мне в Киеве) и рассказал ему о своей беде. Для него требование от студентов из России российского полицейского свидетельства о политической благонадежности новостью не было, и он предупредил меня, что в пределах королевства Пруссии едва ли какой-нибудь университет меня примет. Надо ехать дальше на юг или на запад. И я решил направить свои стопы в Гейдельберг, в герцогстве Баденском, где порядки были более либеральными.



...сказал парикмахеру "Ich bitte mir den Kopf abschneiden", что значит "Я прошу Вас отрезать мне голову".

- из воспоминаний марксиста Пушкарева, дворянского сына.
приятно поддамши

(no subject)

Ещё немножко выпущу пару в свисток, а то до воскресного выпуска ещё далеко, в то время как ни нак какую другую тему уже думать невозможно.

Ступенечка повыше над полковником Зубатовым и статским советником Рачковским.

Действительный статский советник (одного чина с Рачковским), но значительно ближе к императорской фамилии, человек из высшей российской знати Леонид Алексанрович Ратаев. (его родословная - отдельная занимательная тема), кавалер высших орденов Империи, начальник Особого Отдела.

Пусть он скажет от себя несколько слов.

"Видите ли, дорогой Сергей Васильевич, - пишет по-дружески господин Ратаев нижестоящему С.В. Зубатову , - агентура вещь прекрасная. Но не надо забывать, что она всё-таки не цель, а средство. Если же ею пользоваться как средством никак не возможно, то она превращается в личную забаву, если хотите, спорт, но спорт бесполезный и очень дорогой. В интересах этой агентуры отпускается за границу злодей Паули, в тех же интересах путешествуют невозбранно по России всякие прохвосты, усиливающие революционное настроение, и без того достаточно повышенное" .
приятно поддамши

Губернатор и начальник губернского жандармского управления

«Потребности настоящего времени, казалось бы, вызывают необходимость сосредоточения разнородных полицейских функций в одних руках. Таким объединяющим центром должен явиться несомненно губернатор как лицо, несущее ответственность за сохранение в губернии общественного спокойствия и порядка»19.

Ратаев считает необходимым провести реорганизацию политической и общей полиции, предлагает пути их объединения и реформирования жандармского управления, полагая, что первый шаг в этом направлении был сделан в 1880 г. Лорис-Меликовым, когда было упразднено III Отделение «Настоящий хозяин в губернии — губернатор очень часто бывает не в курсе дел о революционном и оппозиционном движении», —

С. 67.

писал он, — в то же время начальник губернского жандармского управления прекрасно осведомлен и все знает о внутреннем положении в губернии, но не имеет власти и возможности для своих действий».

Однако, докладной записке не был дан ход. Директор Департамента полиции А.А.Лопухин, прочитав, наложил резолюцию: «Возвратить в Особый отдел»20.

Едва ли Лопухин был прав, налагая такую резолюцию. В период нараставшего революционного движения объединение усилий малочисленных общей и политической полиции наверняка было бы для режима целесообразным. Однако, как юрист, больше знакомый с правовой стороной вопроса, Лопухин явно недооценивал вопросов организации работы политического сыска. Примечательно, что несколькими годами позже он сам написал докладную записку о многообразии полиции и необходимости дальнейших изменений в ее структуре21.