Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Categories:
Под утро приснился поразительно нелепый сюжет про одинокого капитана в отставке, который пьёт водку со странным названием "Передача о моряках", а смотрит телевизор. Проснулся в изумлении от этой couche mare, а потом угрохал почти весь день, чтобы этот сюжет как-то записать. Поменял только название водки и добавил несущественные подробности. Вышло длинно, аж на девять страниц, и пропал почти весь сюрреализм, который пером не описать. Но ничего не поделать, выкладываю как есть.

Судьба моряка


Судьба моряка


Капитан дальнего плавания Пётр Иванович Н. списался на берег в конце прошлого века. Был он ещё не стар, хотя уже далеко и не молод. Начинал он военных кораблях в Белом море, и потом на пассажирском в Чёрном Море, и ещё почти семь лет ходил на сухогрузах по Атлантике. Так что когда ему подсчитали года беспорочной и безаварийной службы, послушали тоны сердца, да учли военные заслуги в некоторых малоизвестных, но очень напряжённых точках у африканских берегов, то вышла ему ранняя пенсия, и ещё однокомнатная, но просторная квартира на Литейном, и давай, товарищ, дорогу молодым. Хочешь - иди сначала капитаны-наставники, или сразу давай в минморфлота работать. В капитаны-наставники Петр Иванович идти не хотел, поскольку капитан-наставник на борту современного океанского судна был эдаким свадебным генералом, скабрезным стариком. Министерство морского флота он считал скучным гадюшником, залезать куда без особой нужды не хотелось. Так что решил на первых порах просто осмотреться и потом рассудить, что делать дальше.

Первое время жизнь на берегу казалась ему интересной и полной событиями. Жить он привык скромно, и средств на первых порах было предостаточно. Он много и с удовольствием катался на своей «Волге», купленной в советском посольстве в Голландии за гроши. Ездил в леса за грибами, и на озёра удить рыбу, и всё удивлялся - как это раньше он даже и не догадывался о таких красивых местах, совсем недалеко от родного Питера. Съездил на поезде к озеру Байкал и пожил неделю у дальнего родственника в охотничьем хозяйстве, и это тоже было прекрасно и свежо и необычно. Потом вспомнил своё давнее хобби, засел за машинку и довольно быстро настрочил серию коротких рассказиков, черпая сюжеты из собственных воспоминаний и нескончаемых морских баек, которые в часы ночной вахты так мастерски травил старпом Витя. Напечатанное он размножил на ксероксе и отнёс копию знакомому журналисту для оценки. Тот позвонил через неделю и весело проорал в трубку, называя Петра Ивановича стариком, отчего тот болезненно морщился:

- Отличные рассказы, старик, я и не знал, что ты так здорово умеешь писать! Помню твои заметки в нашем сортирном листке, помню, да. Но журналистика одно, а литература совсем другое дело. ... Да.... Да... Понравились.... Нет, не напечатают. Не может быть, а точно. Почему? Ну, ты, старик, даёшь. Вот какая засада: все твои сюжеты свистнуты у Конецкого, прямо из двух последних сборников. Ха-ха. Вариации правда там, концовки разные, но это несущественно. Всё узнаваемо, старик. И не думал воровать, понимаю. Да... Что, не читал даже этого Капецкого, вообще про море читать не любишь? Ага, писать любишь, а читать - нет, понимаю ... А? Что, целый год плавали вместе? Ха-ха, с ума сойти, а я его в редакции недавно видел - маленький такой, сухонький старичок. Ну а как он, старик, в море выглядел? ... Ха-ха, отлично. Ну ты пиши дальше, пиши лучше. Напиши вот, как плавал с этим Капецким. Не огорчайся, старик, вообще все сюжеты исчерпаны ещё древними греками. .


Начиная с этого разговора, в жизни Петра Ивановича пошла полоса разочарований. Был он холост, но всегда умел нравиться женщинам, имел множество друзей и знакомых и одиноким себя не чувствовал. Теперь подруги как будто почувствовали в просоленном морском волке червоточинку неудачника и личная жизнь бывшего капитана дала угрожающий крен. Родственники тоже как будто бы стали терять к нему интерес. Старые друзья оставили неправильную, но очень замечательную привычку заваливаться к нему домой посреди ночи с выпивкой и закуской, и предпочитали позвонить и поинтересоваться, не занят ли он чем-то важным. Иногда Петру Ивановичу хотелось заорать: «Да какие у меня к чертям собачьим могут быть важные занятия?» Но он сдерживался и вежливо отвечал, что, мол, минутка-другая всегда найдутся. Встречи назначались, друзья приходили в условленное время, и в квартире старого моряка становилось шумно и тесно. Но то ли от этой канцелярской точности и предсказуемости, то ли от чего другого, но радости от простого человеческого общения хватало ненадолго. Про плаванья с Конецким писать он не стал, и засунул машинку куда подальше.

Петр Иванович привык считать себя человеком не просто везучим, но совершенно исключительно везучим. Его фантастическое везение впервые стало очевидным, когда он, свежий выпускник Нахимовского училища, лейтенант, вышел в море на спасательном катере «Бесстрашный». На шестнадцатый день катер, спасая экипаж с тонущей вблизи Мурманска баржи, в штормовом море разбился о камни, и вся его команда погибла. Но днём раньше Петр Иванович оказался на берегу, с гнойным флюсом и температурой 42, и известие о гибели своего экипажа получил, уже отдыхая после операции на кровати в госпитале. -- Счастливчик - похлопал его по плечу сосед по палате. - Триста лет теперь жить будешь.
После госпиталя его неожиданно комиссовали - видимо, образовался перебор военных моряков и недобор гражданских, и настойчиво предложили перейти работать на пассажирский теплоход в Черноморское морское пароходство.
С тех пор всякие неприятности самым чудесным образом миновали Петра Ивановича; из любой житейской передряги в море он выходил совершенно сухим, всё больше уверяясь в том, что его ангел-хранитель не ловит блох, а занимается своими прямыми обязанностями не покладая рук. После рейса Петр Иванович не рвался на берег, как иные моряки, а оставался на своём судне, находя себе разные мелкие занятия. На борту он чувствовал себя уверенно, спокойно, и по-домашнему уютно. Карьера его уверенно шла в гору. Третий помощник, второй, старший помощник капитана. Посылали его в ответственные, и даже секретные рейсы к африканским берегам, и что, кого и когда он туда возил, об этом до сих пор Петр Иванович никому не имел права рассказать. Но возил удачно, поскольку он вышел из этих плаваний живым, не под судом, и даже без единого взыскания.
А несколько лет назад он неожиданно для себя самого отклонил заманчивое предложение пойти в капитаны пассажирского лайнера. Какое-то шестое чувство подсказало ему, что идти в капитаны этого теплохода не надо, а надо идти плавать снова вторым помощником в Атлантику, и он пошёл не раздумывая и ничуть не сожалея, хотя многие знакомые крутили пальцем у виска. Ведь капитан пассажирского лайнера - это белая кость, голубая кровь нашей моряцкой профессии. Пусть даже этот лайнер - старая ржавая лоханка, которая дальше Греции уже не плавает. Всё равно, это и свежий белый китель, и миловидные официантки, и много чего другого приятного и полезного. Так вот, переехал он обратно в Ленинград, и пошёл плавать вторым помощником через Атлантику на грязном сухогрузе, а вместо него капитаном на тот замечательно белый, чистенький, только что отремонтированный пассажирский теплоход назначили одного молодого пижона. А теплоход этот возьми и в скором времени затони вместе с сотнями пассажиров. Тот пижон пошёл под суд и загремел по тюрьмам и лагерям, и уголовники однажды выбили ему миской зубы, чтобы не скрипел ими во сне, а Петр Иванович тем временем пошёл на повышение, стал старпомом и ещё через год вышел в капитаны. Бывал в Канаде, плавал через Панамский канал, проводил приятные дни на Кубе, где его принимал советский посол, и вся его служба опять шла самым славным образом. Товарищи знали об этой особой удачливости Петра Ивановича и хотя и ехидничали насчёт его непотопляемости, но шли плавать с ним охотно. У Петра Иваныча нашего непотопляемого, говорили, ничего плохого никогда не случится, у него кащеева игла надежно спрятана.

Вскоре Пётр Иванович устроился на работу в порту. Начальник порта, пожилой, кряжистый бывший капитан по фамилии Хохлов, сказал ему прямо:

- На маленькую должность мне тебя брать стыдно, да ты и сам не усидишь. А больших у меня пока нету. Хочешь, возьму кладовщиком в ночную смену, работай, продвигайся, учись заочно в экономическом. Через пару лет Безсалов уходит на заслуженный отдых, захочешь - станешь начальником контейнерного терминала. Место не просто хорошее, а даже отличное. Помнишь Безсалова? Ну да, конечно. Всю жизнь в третьих помощниках, тихий шибздик такой, без сала, ага. А списался на берег вон - из кабинета вид на всю акваторию порта, каждый грузчик в порту перед ним заискивает. За пять лет дачу себе в два этажа отгрохал, и никакого воровства, между прочим, за ним не водится. Всё у него законно, да. Ну и ты, Петя, быстро подымешься, я знаю, ты мужик удачливый.

Петр Иванович раскрыл было рот, чтобы попросить для раздумий недельку, но неожиданно для себя самого согласился. Ну и пусть - подумал он, выходя из кабинета, - наверняка оно опять к лучшему.

Ночная смена начиналась в десять вечера и заканчивалась в шесть утра. Ничего сложного в новой службе не оказалось. Освоился он быстро. Работа кладовщика в порту показалась ему очень похожей на службу вторым помощником капитана; погрузка, учёт, разгрузка. Склад был огромным железным строением, изнутри похожем на трюм грузового судна. В иные дни товары шли сплошным потоком, и тогда приходилось быстро бегать, срывать голос, ругаясь с грузчиками, лакать дешевое пойло с их бригадиром, лазать между контейнерами, безнадёжно пытаясь уберечь куртку от торчащей там и сям проволоки - всё это было ему не впервой и работа эта была правильная, настоящая мужская работа, и люди вокруг были те же самые, с которыми он давно привык иметь дело. Не любил он учёт, ни в виде толстых бумажных журналов, ни в виде компьютерных таблиц, но делал и это аккуратно и чётко. Но особенно не любил он те томительные часы, когда в порту что-то стопорилось, и поток грузов прекращался. Его каморка без окон, в глубине огромного склада враз делалась невыносимо душной, и он выходил размяться. Выходил за ворота, выкуривал сигарету, говорил с охранником о политике и о жизни за границей, потом обходил своё хозяйство. Грузчики резались в своём углу то в домино, то в карты, и украдкой наливали друг другу. Изредка заглядывали то начальник склада, то заместитель, убеждались, что всё в порядке, и шли к себе в контору. Петр Иванович оставался наедине со своими мыслями в железном складском брюхе, и мысли эти были большей частью мрачными. Новая работа была неплоха, но не хватало в ней славных предрассветных и предзакатных минут, когда стоя на вахте, можно отхлебнуть глоток крепчайшего чая, переброситься парой слов с помощником, и попробовать поймать краем глаза знаменитый зелёный луч, который ему удалось за свою жизнь увидать трижды, в то время как другие капитаны уверяли его, что не видали этой чепухи ни разу.
И ещё чего-то не хватало в этой складской работе. Не хватало ощущения безусловной удачи, как будто ангел-хранитель наконец устал возиться с Петром Ивановичем и ушёл по своим делам. Не было того ощущения непотопляемости, которое постоянно чуствовал сам Петр Иванович в море, и о котором догадывались окружающие. Однажды грузчики украли два мешка изюма, а когда он попробовал их припугнуть, уронили на него ящик с ёлочными игрушками с автопогрузчика. Грузчики оказались потом ни при чём, а его начальник склада вызывал на ковёр. Тонуть на берегу негде, но на дно пойти - запросто, подумал тогда Петр Иванович.

Без четверти шесть на склад приходил сменщик, и можно было сдать ему ключи от каморки и отправляться домой.
Был конец октября, и утро ещё не наступило, хотя звёзды уже спрятались, и фонари светили тускло сквозь морозную мглу. Петр Иванович шёл к трамваю, минуя портовые строения, и давил каблуком хрусткий ледок, затянувший лужи. На душе был серый налёт усталости и скуки, домой идти совершенно не хотелось, а больше идти было некуда, в шесть утра всё закрыто. В паре сотен шагов от ворот на тротуаре - там, где ещё вчера стоял стенд с ударниками социалистического соревнования и газетой «Вестник Ленинградского морского порта» - появился коммерческий киоск, и явно уже работал. Нарядно светились разноцветные бутылки, и внутри кто-то, одетый в дубленку и мохнатую шапку расставлял по полкам товар. Вообще-то Петр Иванович терпеть не мог эти загромождающие тротуары уродливые будки, в которых небритые юркие личности денно и нощно торговали фальшивыми часами, фигурными презервативами и дрянной выпивкой. Но сейчас палка колбасы и бутылка коньяку пришлись бы очень даже кстати, - и Петр Иванович подошёл и постучал в окошечко. Окошечко распахнулось и он собрался уже было спросить, есть ли копчёная «московская», как вдруг продавец издал радостный возглас, высунул в окошко руку и ухватил Петра Ивановича за рукав.
- Ах, какая удача! Петр Иванович, голубчик, вы здесь!

Подавшись от неожиданности назад и вырвав рукав, Петр Иванович с изумлением узнал в продавце из ларька Иосифа Паперного, директора ресторана с пассажирского теплохода «Адмирал Нахимов», на котором ему самому приходилось плавать. Было это в то время когда Петр Иванович ещё ходил помощниках капитана и жил в Новороссийске.


А Иосиф радостно улыбался и всё тянул к нему руку сквозь окошко. Ощущая неловкость, Петр Иванович сообразил наконец эту руку пожать. Рука была удивительно холодная и неприятно влажная.
К Петру Ивановичу тут же вернулся дар речи.
- Отопления у тебя, Йоська, в киоске нету, а зря. Заработаешь себе ревматизм, как пить дать.
Бывший директор ресторана засмеялся, мелким, гнусным смешком.
- Хи-хи-хи-хи. Да мне, хи-хи, это ни к чему, да и шуба глядите какая у меня. А вы, гляжу, хи-хи, тоже теперь на берегу служите. И как служба, в радость, или так? Не отвечайте, хи-хи, вижу, что так-сяк, а и ничего, шут с ней, со службой. Вы ведь домой сейчас, согреться небось хотите, так, колбаски там покушать, коньячку выпить, ну вот и я кстати оказался. А помните, как на «Нахимове» у вас зубы болели, а я вам из бара водочку «Посольскую» чтоб рот полоскать, и печень трески поставлял, чтобы не жевать значить, а только глотать с приятностью, а вы мне тогда меч от меч-рыбы подарили, и ...

- Иосиф, твой словесный фонтан и тогда было не заткнуть, и сейчас, я погляжу, ты нисколько не переменился, и желания клиента всё так же угадывать мастер. Я тут недалеко работаю, в порту, вот домой иду, правда вот хотел колбасы купить и коньяку - завтра выходной, можно немного и расслабиться. Рад, что ты жив-здоров, надо бы эту встречу отметить, а?
Ларёчник замахал руками:
- Ни - ни, дорогой мой человек, нельзя мне на работе, хи-хи, хозяин у меня строгий, узнает - штраф такой, что лучше и не думать. Коньячок ваш и колбаска вот, и ещё всякие мелочишки - Иоська высунул в окошко туго набитый пластиковый пакет.
- И когда успел собрать? - удивился бывший капитан, а вслух произнёс только - Сколько там с меня?
- А мы ещё увидимся, Петр Иванович, рассчитаемся после, не беспокойтесь, а ещё у меня для вас есть у меня для вас кое-что важное, вот, - и в окошке появилась бутылка водки. На этикетке большими буквами ВОДКА, а чуть ниже, рукописной вязью

Судьба Моряка

Петр Иванович повертел бутылку в руке: 0.5 литра, золотая с голубым этикетка, ни к селу ни к городу телевизор с рогатой комнатной антенной, из экрана струится цепь с якорем на конце, крепость 40 градусов, ГОСТ такой-то, изготовлена АОЗТ «За тех, кто в море». Водка как водка, только название нелепое, и этикетка сомнительной художественной ценности. И что это за дурацкое АОЗТ? Воображение нарисовало офис общества закрытого типа, в котором бывшие директора ресторанов с морских теплоходов, напившись до синевы за закрытыми дверьми, выдумывали нелепые названия продуктам.
- Странная какая марка, по пьянке выдумали небось твои коммерсанты. И кто такую водку будет покупать? Ты небось, её теперь среди знакомых распространяешь, по подписке?
Иоська засмеялся опять, дробно и неприятно.
- Почти в точку попали, Петр Иванович. Да только водочка-то уникальная, я вам скажу как родному. Берите, отведайте, это вам от меня подарочек по старой дружбе. Вот выпейте завтра вечерком заместо вашего коньячку и непременно потом телевизор включайте, на девятый канал сразу, ей-ей, не пожалеете. Там такое будут показывать - не оторвётесь, честное благородное слово.

У Петра Ивановича давно уже замёрзли ноги в тонких ботинках, и он переминался с ноги на ногу. Балагурство ларечника ему вконец надоело, и он желал поскорее убраться от этого назойливого Иоськи, который и вправду когда-то оказал ему услугу на «Нахимове», но потом за эту услугу выцыганил у него и сушеную голову меч-рыбы, и отличный английский галстук взял поносить и не отдал, и ещё потом приставал с разными просьбами и нескончаемыми разговорами, пересыпанными уменьшительно-ласкательными суффиксами.

Ларечник наконец примолк, и Петр Иванович смог попрощаться. Удалялся он от ларька не оглядываясь, и всё не переставал вспоминать об этом Иосифе Паперном, директоре ресторана, и всё не мог вспомнить что-то важное, а когда вспомнил, то ахнул и принялся яростно скрести затылок.

Теплоход «Адмирал Нахимов», здоровенный военный транспортный корабль, взятый у Германии в счёт репараций и переделанный в судно для пассажирских круизов, столкнулся шесть лет назад с сухогрузом «Петр Васев» и затонул за семь минут. Это был тот самый теплоход, с которого Петр Иванович самым счастливым образом и очень вовремя ушёл, отказавшись от чистого белого кителя в пользу сомнительной романтики атлантических просторов.
Из тысячи двухсот человек, бывших тогда на борту, спаслись едва лишь восемьсот. Команда спаслась почти целиком; погибли большей частью пассажиры из нижних кают, и в их числе какой-то архиважный штымп из КГБ. В газетах о катастрофе писали мало и глухо, по радио и по телевизору вообще ничего не было, но в пароходстве говорили много, называли имена. Некоторые его дальние и близкие знакомые и полузнакомые - капитан, старший помощник, тогда угодили под суд и получили суровые и несправедливые наказания. В отставку выкинули, кажется, даже начальника черноморского пароходства и какого-то престарелого министра. Сам Петр Иванович к тому времени давно уже плавал на своём сухогрузе в Атлантике, но многих в экипаже «Нахимова» знал лично. Иосифа Паперного, директора ресторана, он тоже знал. И ещё он хорошо помнил, что на вопрос «кто из команды погиб?» в пароходстве ему ответили - погибли второй помощник, механик и директор ресторана.
Сидел Иоська в тот роковой вечер в шикарной каюте нижнего яруса, и выпивал с важным чином из КГБ, его женой и несколькими секретарями из обкома, в честь дня шахтёра. Ровно через две минуты после того, как в бок «Нахимова» врезался сухогруз, и подвыпившая компания, матерясь, оттирала расплескавшийся крымский портвейн с пиджаков, в раскрытый иллюминатор этой самой каюты хлынула тёплая черноморская водичка. Среди спасшихся Иосиф Паперный не обнаружился, а про погибших болтать тогда было не велено.
Всё это Петр Иванович вспомнил разом, уже сидя с пакетом в руках в трамвае. Чертовщина какая-то дурацкая, решил он, вечно у нас напутают, да ещё засекретят так, чтобы никто ничего не разобрал - вот живых к мертвецам и причисляют. Ещё через полчаса он, выпив пятьдесят капель коньяку, принял ванну, и завалился спать.

Проснулся он внезапно, как будто рядом выпалили из пушки, и сразу сел в кровати. Приснилась какая-то гадость со щупальцами, вроде спрута, которая мягко причмокивая, сосала его затылок и напевала голосом ларечника Паперного: «Двенадцать человек на киоск мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка водки» на мотив из мультфильма «Остров Сокровищ». Было во сне и ещё что-то, глупое и ужасное одновременно, но что именно, он вспомнить толком не мог.
Сердце гулко билось, голова была тяжёлая, за окном было опять темно. Поглядел на часы - одиннадцать часов. Это ж сколько я спал? С ума сойти. Проспал? Нет, на работу сегодня не идти. Суббота. И не позвонил никто, а ещё друзья-подруги называются. Выволок тело из постели, изобразил некое подобие утренней гимнастики. Вечерняя гимнастика по системе сухопутных моряков. Раз-два, ноги на ширину плеч. Вот так, три-четыре, а теперь марш в душ. Холодная - горячая - холодная. Не будь рохлей, держи тело и голову в порядке. После душа захотелось есть. Нарезал колбасы, бросил на сковородку, разбил туда же четыре яйца. Наблюдал за шкворчащей яичницей, напевая «Нам бы только день простоять, да ночь продержаться». Нда, день потерян бездарно, но ничего, впереди воскресенье, и что-нибудь хорошее непременно придумается. Ага, вот и готово. Подхватил сковородку полотенцем, понёс в комнату, поставил на стол. Вернулся на кухню, нарезал хлеб, взял стакан, вилку.
Что ещё? Ага, не коньяк же под яичницу пить, водка эта дурацкая кстати есть. Пятьдесят капель, тааак. Водка как водка, совершенно обыкновенная, вроде Столичной. Надо же, «Судьба Капитана», вздор какой. Ну кстати, а что у нас по телевизору.
Петр Иванович принялся щёлкать переключателем. По первому каналу показывали таблицы, по второму скучный диктор читал прогноз погоды, по третьему опять таблицы - поздно, однако, дальше шли пустые каналы, по которым всегда сплошная рябь и муть, - шестой, седьмой, и - оппаньки! На девятом канале что-то было. Никогда ничего на этом канале не было, а тут - пожалуйста, кино про войну.
Кабина самолёта, показывают узкоглазое лицо в пилотном шлеме, за прозрачным колпаком - тучи и трассы пуль. Отлично снято, эффект присутствия потрясающий. Следующий кадр - будто бы игрушечный японский самолётик пикирует на громадный американский авианосец, взрыв, косматое пламя, летят обломки. Новый кадр - авианосец накренился и горит, с высоченного борта прыгают крошечные люди. Опять отличные кадры, снято будто бы с поверхности волн, камера качается вверх-вниз, выхватывая то людей на горящем борту, то головы плывущих, то спасательные шлюпки. Невероятно живые цвета, блестящая работа оператора, умеют же это черти американцы снимать, будто бы и болтанка чувствуется!
А вот акулы. Треугольные плавники появляются над водой, плывущие начинают махать руками и беззвучно разевают рты. Слышен только плеск волн и свист ветра. Потом в экране показалась чья-то загорелая рука с цветной татуировкой на запястье, и сиплый голос позвал: «Кам он, мэн, гив ми ёр хэнд».
Петр Иванович вздрогнул и замер с недожёваным куском колбасы во рту. В животе вдруг образовалась холодная пустота, и в этой пустоте булькала океанская водичка. Ему показалось, что рука прямо-таки высунулась из экрана, а голос прозвучал не из динамиков японского телевизора «Сони», купленного на кровные инвалютные рубли, а от живого человека, спрятавшегося где-то здесь, в комнате.

«Тьфу, чёрт, наваждение» - Петр Иванович отвернулся от экрана и пошёл мыть сковородку. Он не любил грязной посуды в комнате.
Когда он вернулся, с экрана телевизора вещал диктор, смутно похожий на начальника порта Хохлова, с таком же неподвижным квадратным лицом и стрижкой полубокс.
- Итак, наша программа об американских моряках второй мировой войны подошла к концу. Как обычно, присылайте ваши пожелания и предложения по адресу АОЗТ «За тех, кто в море», Ленинград, почтовое отделение 34. А сейчас, уважаемые телезрители, приглашаем вас посмотреть передачу о русских моряках Черноморского флота.
Петру Ивановичу захотелось вдруг выпить ещё водки, что он немедленно и сделал. На экране тем временем появился знакомый болгарский порт Варна, у причала знакомый теплоход «Адмирал Нахимов», ага, вон и окошко каюты, в которой я жил. Красиво как снято, я таким красивым «Нахимова» и не помню.
Голос за кадром принялся объяснять, что советский теплоход проходит свой последний штатный ремонт в болгарском порту. Скоро этот заслуженный корабль спишут на металлолом, а команда отправится на другие теплоходы. Возможно отправится, а возможно и нет, всё в руках морского бога Нептуна - развязно пошутил голос за кадром.
Дальше в передаче показали «Адмирала Нахимова» уже в порту Новороссийска, вот празднично одетые, весёлые люди идут по трапу, вот теплоход готовится отойти, убирают трап. Вот бежит какой-то опоздавший толстяк, а за ним женщина и дети, им опять опускают парадный трап. И этот ответственный товарищ успел к своей судьбе - опять комментирует голос за кадром с ощутимой издевкой.
Вот капитан, смутно знакомый. Кажется, Вадиком его звали. Ишь, пижон молодой, только вернулся со стажировки в Англии, и сразу - в капитаны, да на пассажирский. Капитан глядит с мостика на танцующую на палубе публику, потом на огни далекого корабля, идущего встречным курсом, бросает несколько слов помощнику, отворачивается со скучающим лицом и уходит. Следущий сюжет: помощник мечется от локатора к штурвалу и что-то кричит в трубку радиотелефона. Огни встречного корабля уже совсем близко, можно различить длинный корпус сухогруза. Кадры замедляются, показывают, как нос сухогруза вминает бок теплохода. Рвётся сталь, отлетают заклёпки. С ума сойти как здорово снято. И откуда у них на борту киношник взялся? Или это уже потом снимали? Не может быть! Петр Иванович вдруг отчётливо услышал, что стена его квартиры хрустнула, и тут же ему на голову посыпалась штукатурка. Где-то наверху раздался отчаянный женский крик.
Между тем на экране «Адмирал Нахимов» накренился и плавно и как-то торжественно, по-прежнему сияя праздничными огнями, начал уходить под воду.
В подъезде захлопали двери, мимо квартиры Петра Ивановича кто-то грузно пробежал, мокро шлёпая босыми ногами, под окнами закричали « - Милиция! ... - Да вызовите же кто-нибудь пожарных!»
Но Петр Иванович не стал вызывать пожарных, он глядел на экран, где знакомый от киля до клотика теплоход лёг на бок и почти совершенно уже погрузился в ночное Черное море. И крики тонущих сливаются с криками соседей в неразличимую кашу человеческих воплей и жалоб, брызги будто бы прямо из телевизора летят Петру Ивановичу в лицо, и он слизывет солёную влагу с губ.
Потом море, утробно чавкнув, проглотило теплоход, и по обоям капитанской квартиры заструилась вода. Повсюду барахтаются и кричат люди -- на экране, и кажется уже на обоях и на взбухшем волнами и пеной ковре, а между ними снуёт катер. Вода уже кажется, льётся и в окно. Всюду вода, и пахнет так знакомо прелыми водорослями. Петра Ивановича ослепил прожектор, а затем многократно усиленный голос заорал ему, кажется, прямо в ухо:
- Эй ты, мужик в тапочках, прими конец, бля. Шевели жопой, давай, хватай!
Из экрана вылетел просмоленный конец каната, завязанный петлёй. Петр Иванович, не удивившись ничуть, успел его подхватить и собирался было обвязать вокруг ножки стола, но канат ожил, дёрнулся, петля захлестнулась вокруг запястья Петра Ивановича и потащила его куда-то вперёд и вниз, в солёную, влажную тьму, вниз, всё глубже, и дальше, и кто-то невидимый всю дорогу бубнит над ухом:
- Привет гостям и участникам нашей телепередачи. За тех, кто в глубоком море, за тех, кого любит-голубит Нептун.

В понедельник Петр Иванович не вышел на работу, не вышел он и во вторник. В среду начальник склада позвонил ему домой, выждал семь гудков и в сердцах бросил трубку. Посланный к Петру Ивановичу на квартиру грузчик, вернувшись, доложил, что дома никого нет, соседи ничего не знают, но вроде бы никуда уезжать не собирался. Через неделю пожилой усатый милиционер в сопровождении слесаря из жека и соседа по лестничной клетке сломал дверь в квартиру №16 и обнаружил включенный телевизор, по которому, впрочем, шли одни помехи - мертвая зыбь и шипение, недопитую бутылку водки на столе, и странные потёки на стенах и на полу. Хозяина дома не было, и похоже, не было давно.
Милиционер потрогал пальцем слой пыли на столе, хмыкнул и записал в протокол: «В квартире ощущается сильный запах морских водорослей, йода» - милиционер помуслил кончик ручки и дописал: - «или какой-то иной химии.... На обоях и на полу имеются потёки от жидкости неизвестного происхождения. Признаки хищения или борьбы отсутствуют. Шкаф закрыт, ящики стола задвинуты. В ящике стола имеются деньги, в сумме... ». Дело, конечно, тухлое, и ничего, кроме ухудшения статистики ему не принесёт.
Сосед, трогая отставшие обои, рассказал, что на прошлой неделе тут один сумасшедший псих забаррикадировался у себя в квартире, разбил умывальник, нечеловеческим усилием своротил старинную чугунную ванну, - представляете, в ней весу тонна наверное, - открыл краны и затопил весь дом. Пожарные в окно к нему залезли по выдвижной лестнице, потом милиция приезжала, наконец увезли сердешного на скорой помощи. А Петр Иванович из своей квартиры тогда не выходил, нет, не видали его.
Слесарь понюхал горлышко водочной бутылки «Судьба моряка» и украдкой спрятал её в карман.
Tags: всякая случайная хуйня, проза
Subscribe

  • (без темы)

    Не пора ль теперь ответственным товарищам Свои жопы приравнять к чужим влагалищам?

  • (без темы)

    когда-то давно в ЖЖ покойный поэт Немиров (которого я позже гнусно ругал за разложение мысли и тела) рассказал о трудностях с точной или хотя бы…

  • (без темы)

    Товарищ Ленин: Русские и негры Что за странное сопоставление? – подумает читатель. – Как можно ставить рядом одну из рас с одной из наций?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments