Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Categories:

отрывок шестой

История Альфы,
или ultima ratio unium










Г-н Журден. А когда мы разговариваем, это что же такое будет?
Учитель философии. Проза.
Г-н Журден. Что? Когда я говорю: "Николь, принеси мне туфли и ночной колпак", это проза?
Учитель философии. Да, сударь.
Г-н Журден. Честное слово, я и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорю прозой. Большое вам спасибо, что сказали.

Мольер.


Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел.

Пушкин.

У Машины есть четыреста совершенно законных способов отъема жизни.

Балалайкин.




Intermission. Пропавший при взрыве диафильм. Повесть о капитане Копейкине.

***
... Ещё в былые времена опасной и лихой службы в Летучем отряде в Москве*, полковник З. постоянно выделял его из других тридцати агентов - филеров, и однажды Прохор удостоился краткой частной беседы с легендарным Рачковским. Господин действительный статский советник вошел, мягко ступая, секунда в секунду к назначенному сроку в отдельный кабинет модной ресторации на Никольской, быстрым движением протянул Прохору руку и обратился к нему совершенно как к равному.

- Здравствуйте, Прохор Петрович.
Прохор, совсем недавно получивший свой первый офицерский чин, расцвел. По отчеству! Ух ты! А вслух он сказал молодцевато:
- Рад стараться, Ваше - ство!
Рачковский улыбнулся и покачал головой.
- Ну-ну, что вы. Мы тут без чинов, по-свойски. Мы ведь все нашему Государю служим, только служба у нас разная. Тебе, друг мой Прохор Петрович, ещё служить и служить. А служба у нас сами знаете какая, с неожиданностями. Глядишь, или ты выслужишься в чины побольше моего, либо меня разжалуют и отправят в отставку, что ж мне, потомственному дворянину, потом тебе кланяться в ножки? Нет уж давай сразу вровень сядем, говори мне "Петр Иванович", и теперь, и потом на людях в точности так, а про все мои титулы пожалуйста забудь. Так для нашего с тобою дела выйдет гораздо полезнее.
- Благодарю за честь и доверие, Петр Иванович, - с некоторым усилием выговорил Прохор, низко кивнув, так, что едва не макнул нафиксатуренные усы в рюмку хереса.

***

Ранний сентябрь – на службе время горячее. Террористы любят этот месяц. Прохор отправлялся в Санкт-Петербург в вагоне первого класса. В вагоне второго класса того же поезда ехали агент Семен, который недавно успел вставить железные зубы, и агент Гриша-аптекарь, также известный в казенной ведомости как Гирш Соломонович.

Семен работал под мелкооптового торговца бакалеей и ловко обрабатывал пролетариат на окраинах крупных промышленных городов.

Гриша же был птицей высокого полета. Он помнил содержание целой кучи революционных брошюр и мог легко агитировать хоть за Черный Передел, а хоть и за марксизм. Заодно он знал наизусть всякие стихи - и Пушкина, и Лермонтова, и Тютчева, и всякую новомодную поэзию. Этими знаниями он хвастался при всяком удобном и неудобном случае. Вот и сейчас, усаживаясь в поезд, он вдруг развернулся на подножке, непристойно подмигнул в сторону стоявшего поодаль начальства, театрально сорвал с себя шляпу, и громко продекламировал:

На небесах горят паникадила,
Внизу же - тьма!
Ходила ты к нему, иль не ходила,
Скажи сама!?

Чем привел Прохора Петровича, который на дух не переносил стихов, в крайнее раздражение. Гриша работал исключительно со столичной интеллигенцией, и ему многое сходило с рук.

В северной столице, согласовав операцию с питерскими сыскарями, Прохор Петрович вздремнул пару часиков на диванчике в чужом служебном кабинете, а затем вышел погулять по Невскому и поужинать. У дверей ресторана он застал некрасивый скандал. Могучий швейцар молча вышибал из дверей одноногого нетрезвого инвалида в нечистой офицерской форме, а инвалид цеплялся за витую бронзовую дверную ручку и замысловато матерился. Голос инвалида показался Прохору смутно знакомым, и он подошел поближе.

- Ваше благородие! Господин ротмистр! – вскричал он вдруг от большой и неожиданной радости.

Вначале он вывернул швейцару руку полицейским приемом и вызволил инвалида. Затем, властным взглядом остановив подбежавших было официантов, он что-то показал им украдкой и шепнул на ухо кривившемуся от боли швейцару несколько слов. Спустя несколько минут они с инвалидом сидели за столиком у окошка, а официант умилительно улыбался: - Осетринки-сс, да, расстегайчиков – понимаю.

- Да ты, Прошка, в люди выбился – криво ухмыльнулся инвалид.
- Не извольте сомневаться, благодетель вы мой Василий Васильевич! Ведь с вашим письмецом я и процвел! Как мне отблагодарить-то вас, господин...
- Капитан. Теперь я просто капитан Копейкин. Армейская реформа, братец, побыл я и майором в штабе, да вот... Потом не повезло. Сначала разжаловали ... Недоразумение ... А потом ещё и вот – капитан Копейкин вытянул из-под стола деревяшку, и вот – он стукнул по столу протезом в черной перчатке. Понимаешь, польский террорист бомбу бросил в генерал-губернатора, а попало мне. Опять не повезло, брат.
Прохор молча налил рюмку водки, выпил, тут же налил ещё, выпил и закусил жирным расстегаем. Кое-что он знал об этом теракте, и то, что он знал, было очень неловко. Лучше жевать и держать язык за зубами, а не то.

Инвалид Копейкин рассказывал ещё что-то, горячо и сбивчиво, про свое родовое имение, которое давно продано, про сестру, вышедшую замуж за мерзавца, про вишневый сад, который пошел под топор какому-то (матерно) с горы Лопахину, про какую-то котлетку с каперсами, про четырехчасовое сидение в присутствии, и про аксельбанты и эполеты этой (тут Копейкин вставил длинный матерный эпитет) столичной (опять матерный эпитет), пороху не нюхавшей, которая его выставила за дверь уже три раза со словами «наведайтесь послезавтра», а последний раз и вовсе грозилась полицией.
Прохор сначала пил и закусывал, потом пил без закуски, потом начал поддакивать и вставлять односложные реплики, а после сам не заметил, как заплакал вместе с родным Копейкиным, а дальше и вовсе распустил язык совершенно неподобающим образом, то есть рассказал все, как на духу. Очнулся и опомнился он от того, что капитан Копейкин вдруг замолчал, как оборвало. Подняв заплаканные глаза от тарелки с разварной осетриной, Прохор обнаружил, что Копейкин смотрит на него трезво и злобно.

- Ну и сволочь ты, Проша. Подонок. Как был в денщиках лакеем, подлецом, так и остался ... Даром что теперь вроде как офицер и дворянин, а ни чести, ни достоинства. Куда империя докатилась с этими реформами...

Прохор налился от воротничка до макушки густой кровью.

- Милостивый государь, вы очевидно забываетесь! Я русский офицер! Я служу Государю нашему императору верой и правдой и никому не позволю...

- Молчать, Проша. – тихо сказал Копейкин, - я револьвер под столом держу. Пикнешь ещё – получишь пулю в брюхо, мне терять нечего.

Протезным кулаком Копейкин размеренно постукивал по столешнице.

-... и какой ты в задницу русский. В казенной ведомости расписываться научился и ладно... Черт с тобой. Ты, верно, сейчас думаешь, что откупишься от меня, отблагодетельствуешь как-нибудь. Ан нет... Выкладывай бумажник, вынимай часы. Так. Теперь наливай себе водку в стакан и пей, а я смотреть буду. Так. Выпил? Ещё наливай. И ещё. Давай, поторапливайся. А теперь вели подать шампанского. Отлично, пей. А теперь ещё водки. Кстати, не вздумай меня потом искать... Ну, Пошло да поехало....

Очнулся Прохор в поезде Петербург-Москва, на мягком диване вагона первого класса, и в мучительном похмелье никак не мог сообразить, померещился ему капитан Копейкин, или всё это случилось взаправду. Бумажник был при нем, хотя денег не осталось ни копейки. Исчезли только часы, массивная золотая луковица. С дарственной надписью за верную службу.



----------------

* Шуточки на время закончились. Началась суровая и даже трагическая историческая проза, которая вскоре грозит перейти и вовсе в разборы любопытных документов и справок. Все имена подлинные, также и "полковник З." на своём месте, и все упомянутые персонажи заняты своими действительными делами. Летучий отряд при Московском Охранном Отделении был официально сформирован в 1894 году, хотя отдельные группы агентов в губерниях использовались намного раньше. Нашему национальному герою, который тут один вынужденно находится в полуфиктивном статусе, к тому времени исполнилось 48 лет. Заодно уж откроем, что женили Прошку первый раз в крепостном состоянии, в возрасте 15 лет на вдове 23 лет, согласно подлинным ревизским сказкам. А на службу в армию он ушел в том же году уже будучи, как выражался помещик, вольным землепашцем. Чтобы попасть в рекруты, он приписал себе ещё три года с помощью старосты и попа. Деревенский староста был по целому ряду причин кровно в этом деле заинтересован и даже, чтобы подсобить, пошёл на некоторые материальные жертвы, хотя на словах и отговаривал нашего героя от армии. Но рассказывать вам о всех обстоятельства короткого детства, бурной юности и раннего возмужания Прошки у нас тут просто нету места.


Tags: ultima ratio, альфа
Subscribe

  • (no subject)

    Старшая куропатка, та самая агрессивная буржуазная самка, погибает на глазах. Агония практически. У птиц это быстро. Утром еще купалась в песчаной…

  • (no subject)

    Приснилось под утро, что я большой штымп и живу в жирном особняке за забором с охраной, при этом женат на транссексуале. Эдакий гламурный транс,…

  • (no subject)

    I am not sure whether to celebrate the Patriarchy and lament the usual faith of the Black Woman submitting to an elderly White Male, or to damn the…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments