Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Categories:

обрывок нумер восемь

История Альфы,
или ultima ratio unium




О повадках клопов. Оскорбление сынка бакланского енерала с далеко идущими последствиями. Некоторые разъяснения начальства насчет монархистов, эсеров и жидов.






История 'Альфы' говорит, что она
достойно противостоит
самым разнообразным проявлениям терроризма.
Уважаемые коллеги! Вы спасаете жизни людей...

(из статьи в газете "Спецназ" начала XXI века)




*

Прохор проснулся и некоторое время лежал, глядя, как по свежевыбеленному потолку бегают клопы. Бывалый мужик Семен подсказал ему ставить ножки кровати в стаканы с водой, но хитрые клопы забегали на потолок и прыгали оттуда на постель. С некоторых пор Прохор утратил волю к борьбе и лишь наблюдал за деловитыми насекомыми.
Раннее июльское утро пробивалось сквозь занавески вместе с приятным сквознячком, струившимся из разбухших оконных рам.

**

Тамбов – это далеко не Санкт-Петербург и даже не Москва. Даже если гостинный двор назвать гостиницей, приколотить над входом вывеску, на которой местный художник-пьяница выведет корявыми завитушками «Астория», замазать следы мух и клопов на потолке известкой, и наклеить новые обои... даже если выбросить старые рассохшиеся деревянные кровати и поставить новые пружинные с золочеными шарами, то увы, увы! Не вытравить ни уютно обустроившихся клопов, не выветрить запах суточных щей. Не отучить швейцара выпивать шкалик за обедом и утираться рукавом, отчего этот рукав моментально засаливался и блестел. И это уж совсем не подходящее место для умного и предприимчивого подполковника охранного отделения, которому уже далеко за пятьдесят, и который давно уже привык к столичной жизни.


Прохор Петрович занимал в гостинице лучший, самый просторный и чистый номер, с ванной и ватерклозетом, который раньше держали для крупного столичного начальства, промышленников, заезжавших иногда осмотреть железнодорожный завод и архиерея, который присматривал за своим свечным производством.
Прохор жил в Тамбове почти безвылазно уже без малого год, выезжая в Москву, для свидания с семьёй, редко и исключительно с разрешения начальства.
В соседнем номере, несколько поменьше и поплоше, без ванной, размещался его агент Семен Караулов, которому когда-то Прохор собственноручно выбил природные зубы, а потом посодействовал насчет зубов железных. Семен, считавшийся благодаря этому факту совершенно надежным и преданным, служил для связи с тамбовскими монархистами и зубатовскими рабочими кружками*.
Агент Гриша, которому по роду его деятельности приходилось всячески скрывать связь с охранным отделением, жил на частной квартире.

Разгневанное начальство сняло всю троицу со столичных направлений и отправило в Тамбов, как оно, начальство, выразилось, «для вразумления».


* «Зубатовские» рабочие кружки создавались по инициативе полковника Зубатова, на деньги, выделявшиеся для этого специально Министерством Внутренних Дел, в 1901-1904 годах. Фактически это была программа поддержки правительством рабочего движения против капиталистов-промышленников, и, вкупе с верноподданической почвенной идеологией, являлась экспериментальной версией национал-социализма, изобретенного в России задолго до немецкого национал-социализма.

***


Рабочий день Прохора Петровича начинался с просмотра ночных донесений Гриши и Семена и вчерашних столичных газет.

Донесения от Гриши были по обыкновению яркими и насыщенными забавными подробностями о собраниях эсеровских кружков, куда входили самые образованные рабочие железнодорожных мастерских и местная интеллигенция. Вот и сейчас Гриша писал о том, как в их кружок впервые пришел заводской паренек Саша Антонов*, Степанов сын, и был готов немедля хоть бомбы бросать, хоть прокламации писать, и как Гриша его немедля уличил в незнании классики революционной мысли и в два счета привел в состояние почтительного трепета и готовности повиноваться.

Гриша писал свои донесения, подложив лист копировальной бумаги, чем дерзко нарушал служебные инструкции. Копии он прятал в подполе, под дощатым настилом. Он рассчитывал впоследствии обработать свои записки и издать если и не в Петербурге, то наверняка в Женеве или Лондоне. Если бы эти копии обнаружило начальство, он оказался бы на улице без выходного пособия. Прознай о них соратники-революционеры, его бы нашли утопленным в реке или повешеным на осине в глухом лесу. Таким образом, копируя записки, Гриша получался отважным героем, и это помогало ему сохранять бодрость духа и насмешливо-высокомерное отношение к окружающим.

Отчеты Семена о деятельности кружков монархического направления были написаны суконным казенным языком и вызывали тягучую скуку. Тамбовские монархисты самого почвенного, черносотенного толка, состоявшие из купцов, зажиточных тамбовских мещан и, как выражался Семен, «всякой швали», были едва ли не главной заботой начальства, и его, Прохора, нынешней головной болью. Зубатовские рабочие оказались на поверку отъявленными пройдохами и лоботрясами, и ловко пользовались кассой взаимопомощи, в которую поступали средства через Прохора. Раз за разом они предъявляли вздорные претензии к мастерам, инженерам и хозяину завода. А потом устраивали "стачку". Семен в таких случаях писал, что рабочие опять шалят на казенные средства. Хозяева завода догадывались о происходящем, и, как доносил Семен, высказывались о полиции, правительстве и лично Государе Императоре в весьма непочтительных выражениях. Вот и вчера – сын хозяина завода, находясь в ресторане, плюнул в портрет Высочайшей Особы маслиной.

Принесли кофе. Покончив с донесениями агентов и составив краткую докладную записку для начальства, причем плюнутую в Государя маслину он выделил особо, Прохор взялся за газеты. Вести из столиц в последнее время не радовали. Уже полгода шла война с японцами, и многие полезные проекты министерства внутренних дел были поспешно свернуты. От нехватки средств страдало и охранное отделение, и многие, раскормленные в мирное время, революционеры оказались на голодном пайке.

Это озлобляло людей совершенно разных, которые в жизни часто никогда не встречались, друг друга заочно зачастую ненавидели, и которые объединялись тайным образом, в секретных списках и ведомостях по выплате жалований, премий и пособий.

Начальство аккуратно выплачивало Прохору его подполковничий оклад жалования, но Прохор в душе полагал свой оклад нищенским и довольно оскорбительным для человека его заслуг и талантов. К тому же семья в Москве остро нуждалась в деньгах. Пожаловаться же было некому. Полковник Зубатов, ещё до начала войны получив крупный нагоняй свыше, обиделся, подал в отставку и о нем не было ни слуху, ни духу. Новое же начальство относилось к робким намекам в донесениях Прохора с казенным равнодушием.

Но сегодня в газетах нашелся сюрприз. Заголовки пестрели сообщениями «Дерзкое покушение ... Убит министр внутренних дел!» или просто «Убийство Плеве». Дальше в газетах писали всякие небылицы о партии эсеров. Этого дурачка с завирательными идеями в голове, послушного исполнителя чужой дальновидной воли, Егора Созонова называли чудовищным безумцем, кровавым гением революции... Читать весь этот проплаченный известно откуда и состряпанный известно кем вздор Прохор не стал. Он откинулся в кресле и крепко закусил ус. Это было самое интересное, что случилось за последний год, считая с того злополучного утра, и известие это следовало обдумать.

* подразумевается, видимо, Александр Степанович Антонов, действительно присоединившийся к эсерам в 1904 году, в возрасте 16 лет, в Тамбове. Впоследствии был одним из организаторов крестьянского восстания против советской власти, получившего с легкой руки Ленина название "Антоновщина".

****

В то памятное утро полковник Зубатов, начальник Петербургского Особого Отдела Департамента Полиции, находившийся второй месяц в Москве по делам государственной важности, вызвал Прохора в свой кабинет и долго молчал, уставясь в чернильницу, так что Прохор некоторое время разглядывал пробор в густой темной шевелюре молодого начальника. Потом Зубатов взял развязал тесемки на толстой папке и некоторое время шебуршал бумажками, а Прохор тщетно пытался подглядеть, что это за бумажки. Наконец полковник отодвинул от себя папку и поднял голову.

- Господин Чичерин – впервые любимый начальник обращался к нему вот эдак официально, находясь с глазу на глаз, так что сердце Прохору разом ухнуло в пятки – Господин Чичерин, потрудитесь изложить обстоятельства вашей встречи и содержание разговора с государственным преступником Копейкиным, а также и ваш последующий дебош, увенчавшийся тяжким оскорблением капитана Ромейко-Гурко, сына генерал-фельдмаршала Ромейко-Гурко, уважаемого ветерана балканской кампании.

- Сергей Васильевич... господин полковник, - привстал с кресла бледный, как полотно Прохор - да что вы! Господин ротмистр, то есть капитан Копейкин - это же благодетель мой, я у него в денщиках служил, он мне рекомендательное письмо дал! Но позвольте же ... кто, кто мог донести! Эхма! Я же ведь случайно с ним встретился, честное благородное слово! Думал, инвалида, офицера из беды вызволяю! А он мерзавец как отплатил мне! Я же ни сном ни духом... Ничего не помню про господина капитана, сынка бакланского енерала, убей меня Бог, даю вам честное благородное слово...

- Блахарооодное, - передразнил Зубатов, - насчёт рекомендации ротмистра Копейкина, случившейся во времена вашей и его беспорочной армейской службы я уже знаю, поэтому отделаетесь легко. - Полковник вынул бумажку из папки и насмешливо потряс ею в воздухе, - но, Прохор Петрович, биографию себе облагородили изрядно, и не без эдакого полета фантазии. И откуда что берётся в народе нашем? Гении ведь сплошь, ей-богу, и каждый на свой салтык... Только разреши поди.

Это прозвучало почти ласково, но побледневший было Прохор залился краской. Помещичью фамилию Чичериных он получил, подчистив некоторые документы, и теперь об этом знает начальство. Срам какой.

- А генеральского сына-то зачем хватали за ногу, что за чушь – задумчиво проговорил Зубатов.

Прохор совсем скис. Он ничего не помнил про то, что произошло после ресторана, как ни тужился. Из туманного клубка воспоминаний выплывали головы сфинксов и мокрые колени брюк. Ага, точно, он стоял на карачках и полоскал голову в реке. Но при чем тут генеральский сын?

- Простите, господин полковник – выдавил он из себя. - Выпимши я был...а ведь не пью почти. Это ведь этот вор одноногий, этот Копейкин меня напоил под дулом револьвера! Видать, и это я пытался Копейкина уловить, а схватил по ошибке господина сынка бакланского енерала. Христом Богом... Как отцу родному...

Полковник брюзгливо выпятил толстую нижнюю губу.

- подполковник Чичерин, знайте меру. Это вы мне в скорее отцы годитесь, чем я вам. Во-первых, Копейкин не просто вор, а опаснейший враг государства. Сколько лет труда мы с вами положили, - все эти анархисты, народники, эсеры, марксисты - у нас вот где были – Зубатов сжал правый кулак. И все эти жиды газетные у нас во где – он сжал левый кулак – и что выходит? Чем я теперь буду ловить настоящего бунтовщика? Чем прикажете затыкать глотку этим просвещенным либералам, которые каждому нашему промаху рады?
Зубатов отчего-то покраснел и продолжал насупясь.
- В Одессе стачка недавно против правительства обратилась, – моими же усилиями рабочие кружки создавали, кормили их, от произвола промышленников защищали, к общему делу служения государству Российскому помаленьку приучали, а чем они мне платят? – В голосе полковника зазвучала неподдельная горечь. – И так под меня роют, а теперь ещё и вы со своим дебошем. В университетах либеральная профессура в открытую критикует курс правительства. Не ссылать же всех их в провинцию, как вашего бывшего помещика, да и Государь не позволит их трогать.

Прохор покраснел ещё гуще при упоминании бывшего помещика.

– Господин полковник! Дозвольте мне искупить кровью. Я готов делать самую грязную работу. Хоть с харьковскими эсерами на эксы, хоть на Кавказ с марксистами пароходы грабить... Пусть меня эта сволочь шнурками задушит, но ещё десяток анархистов я с собой на тот свет прихвачу! Ваше благородие. Я ведь всю жизнь верой и правдой! Назовите мне либералов, что Государя ругали, я им вот этим кулаком мозги вышибу.

Зубатов поразмышлял секунду, взвесил в руках папку с личным делом подполковника Прохора Петровича Чичерина, встал и принялся ходить по кабинету, заложив руки за спину.

- Ну, довольно, будет вам. Со столичного направления вас снимаю. Скандал в газетах попытается замять твой старый знакомый Гольшман**. Включит свою шарманку погромче, напишет о балканской кампании, о героическом генерале, другие подхватят. Гурко-сына уже взяли по нашей протекции в Генштаб. Оскорбление он готов забыть. Вы сами, Прохор Петрович, потрудитесь прочесть завтрашние газеты и твердо выучите это слово – балканской кампании. А о Копейкине забудьте. Нету никакого Копейкина и не было, и вообще его выдумал Гоголь, так и запишем.

Прохор вытянулся в кресле и преданно водил за начальством глазами туда-сюда.

- В Петербург уже выехал наш лучший агент с подачи Рачковского. – продолжал полковник, разгуливая по кабинету, - всю операцию он берет на себя. Я направляю вас в Тамбов, и сидите там пока тихо, инспектируйте наши кружки, пишите отчеты, старайтесь понравиться уже не мне, а – и Зубатов ткнул пальцем в потолок. Никаких больше случайностей! Никакой самодеятельности, этого начальство не потерпит. Всё должно быть тихо. Наши средства должны расходоваться строго по назначению. Чтобы монархисты вострили ножи против местных жидов-эсеров, и почтительно относились к заметкам наших столичных журналистов. Чтобы местные жиды в эсерском кружке ругали идиотов-черносотенцев, и уважительно отзывались о курсе правительства публично. Чтобы в рабочих кружках поносили заводское начальство и молились на Государя. Чтобы анархисты мечтали бросить бомбу в кого надо, и не помышляли о ком не надобно. Папку со списками получите в канцелярии. Работайте. Надеюсь, эта поездка на вашу родину, в самое сердце народа нашего, пойдёт на пользу и вам, и агентам. Вразумит и поможет исцелиться от пагубного влияния столичного воздуха.

------------

* оскорбленный Прохором Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович (8 мая 1864 — 11 февраля 1937). Сын генерал-фельдмаршала Иосифа Владимировича Гурко, который в 1878 году довел свои отряды до стен Константинополя. Гурко-сын состоял военным агентом русского правительства при войсках буров в англо-бурской войне. В описываемое время (1904) перешел на службу в Генеральный штаб. Впоследствии молодой генерал Василий Гурко будет тесно сотрудничать с Гучковым и сыграет заметную роль в Февральской революции. Ну да Бог пока с этим генеральским сынком.

** Гольшман – тайный агент, работавший с гением российской разведки Петром Ивановичем Рачковским. Обладал бойким талантом журналиста, был настоящим золотым пером охранного отделения. В свое время он сумел так ловко описать операцию по ликвидации женевской типографии партии «Народная Воля», что эта дерзкая инициатива Рачковского получила полное одобрение вышестоящего начальства, а люди из охранного отделения начали пользоваться повсеместно репутацией людей смелых и находчивых.


(вычитывать по третьему разу времени нету, так что ежели опечатался где, или запятую пропустил - выправлю опосля)
Tags: ultima ratio, альфа
Subscribe

  • (no subject)

    Суета вокруг куропатника. Агрессивную буржуазную самку отделили решетчатой перегородкой от прочих. Она тут же успокоилась, занялась едой,…

  • (no subject)

    Жена докупила к паре куропаток еще трех - женского пола. Полагается среди знатных куропатоводов, что оптимальный размер яйценоского выводка этих…

  • (no subject)

    Поучаствовал в "диалоге", то есть бесконечном и бесплодном споре между ортодоксальными католиками и протестантами - фундаменталистами. Отголоски…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments