Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Categories:

альфа, заметки

для разнообразия вынесу на публику образчик того, что я годами накапливаю в привате. Материалы эти я помечаю тэгом "альфа" без добавления ultima ratio.



Ротмистр лежал на диване. Далее последовал разговор, который был одним из важнейших событий моей жизни.
Я: - Г-н ротмистр! Простите, пожалуйста, что я вас беспокою, но мне необходимо поговорить с вами по очень срочному делу!
Он: - Что вам угодно?
Я: - Вот вы сейчас арестовали моего брата по поводу присланной ему посылки с нелегальной литературой. Но это ошибка! Он не имеет к этой литературе никакого отношения. Могли ли вы освободить его, если бы я назвал вам имя того лица, для которого эта посылка действительно предназначалась?
Он: - Да, если бы вы не только назвали имя этого человека, но и представили мне достаточно убедительные данные.
Я: - Данными было бы его собственное сознание.
Он: - Г-н Пушкарев! Не загадывайте мне загадок, а скажите прямо, кто тот человек, о котором вы говорите!
Я: - Это я.
Он приподнялся, сел на диван, опершись руками на стол и, усадив меня, начал "серьезный разговор".
Он: - Вы что же, социалист?
Я: - Г-н ротмистр, видите, я не принадлежу ни к какой партии, но по убеждениям я марксист, и я интересуюсь рабочим движением вообще и жизнью профессиональных московских союзов в частности, и я просил одного моего знакомого прислать газеты и журналы и два-три экземпляра разных нелегальных изданий для собственного чтения. (В думскую эпоху российский гражданин имел право держать у себя и читать любые издания, но если полиция находила у него несколько экземпляров одного нелегального издания, то это уже квалифицировалось как "хранение с целью распространения" и подлежало наказанию).
Он: - Так знаете, г-н Пушкарев, в этой посылке было не два, а 200 экземпляров нелегальной эсдекской газеты "Правда".
Я (притворяюсь удивленным): - Ну, этого я его присылать не просил.
Он: - А кто этот "он"?
Я: - Я отказываюсь назвать его фамилию.
Он: - А почему, если вы не ожидали получения нелегальной литературы, вы дали вашему знакомому не ваш адрес, а адрес вашего брата?
Из этого трудного вопроса мне было трудно выпутаться, и я начал мямлить: - Да видите, г-н ротмистр, я не член с.-д. партии, но все таки я, может быть, на подозрении у властей, ибо в Харькове некоторые мои знакомые были арестованы, и власти могли заинтересоваться пакетом, присланным мне из Москвы, а имя и репутация моего брата совершенно безупречны, и никто не стал бы интересоваться его корреспонденцией....
Затем наш разговор продолжался еще 10-15 минут, наподобие игры в кошки-мышки. Ротмистр старался меня "поймать", т.е. как-то оформить мое поведение в рамках уголовных законов, а я всячески увиливал, стараясь остаться в рамках марксистского мировоззрения.
Видя, что мышь не желает лезть в мышеловку, он прекрати эту игру и заявил: - Ну, знаете, г-н Пушкарев, ваши показания слишком неполны и неточны: кто вам прислал эту посылку, вы скрываете, что в ней бы ло, вы якобы не знаете. На основании столь недостаточных данных я не могу ничего изменить в ходе дела и не могу освободить вашего брата.
Холодное отчаяние стало заползать в мою душу, но Господь надоумил меня, и я сказал убеждающим, почти умоляющим тоном:
- Г-н ротмистр! Позвольте мне поговорить с Вами не как неблагонадежный студент с жандармским офицером, а как человек с человеком. Ну зачем вам нужен арест моего брата? Он никогда не интересовался никакой политикой.
Ротмистр перебил меня: - Да, в этом я вам верю. Ваш становой пристав тоже сказал, что ваш брат никогда не был замечен ни в чем, и был очень удивлен его арестом. Но я думал, что эту посылку прислал ему какой-то еврейчик, и хотел допросить его, чтобы выяснить пути, по которым идет из Москвы революционная пропаганда.
- Ну, вот видите, подвел моего брата не еврейчик, а собственный брат. Клянусь Вам, что у него нет никаких знакомых революционеров, ни еврейских, ни русских, а значит, он не может сообщить вам реши тельно ничего интересного, ни об этой посылке, ни вообще. Я не Бог весть какой революционер, но все же я, хоть идейно, нахожусь в оппо зиции к правительству. Тогда как заключение брата в тюрьму, при сбз- нании, что он решительно ни в чем не виноват, может у него вызвать только озлобление против правительства.
Ротмистр подумал и сказал: - Ну, хорошо, пусть будет по-вашему.
....


Два раза ко мне в тюрьму приезжал мой старый знакомый ротмистр Юдичев, чтобы меня еще допросить. Я и устно, и письменно повторял свой прежний рассказ. Ротмистр добивался, чтобы я назвал человека, приславшего мне посылку, я упорно отказывался.

Однажды он сказал: "А знаете, я мог бы вас и принудить назвать его имя!"

Я спросил: "Как?"

Он ответил "Селедкой накормлю, пить не дам".

Я усмехнулся и сказал: "Что ж, попробуйте".

Он живо ответил: "Ну что вы, что вы, я, конечно, шучу!"

В конце февраля меня перевезли в арестантском вагоне в курскую тюрьму. Там было особое отделение для политических. Меня посадили в камеру, где сидел один эсер, железнодорожник. Я просидел с ним две недели и научился перестукиваться с соседями, изучив соответственную азбуку (занятие нудное, медлительное и бесполезное).

11 марта 1910г. меня выпустили из тюрьмы на волю. Шел я по курским улицам и удивлялся, что иду один - рядом не было ни жандарма, ни надзирателя, ни конвойного солдата. Пошел на вокзал, сел в поезд и уехал в Прохоровку. А конец моего дела был таков. Жандармы послали дело о хранении мною нелегальной литературы прокурору курского окружного суда. Но законник прокурор не нашел в деле состава преступления. Посылка была конфискована не у меня на квартире, а я категорически отрицал намерение распространять нелегальную литературу. Конечно, всем было ясно, что я лгу, но на мое счастье правда формально-юридическая восторжествовала над правдой житейской.

В подобных случаях, когда жандармской полиции не удавалось привлечь "политического преступника" к суду, дело переходило на рассмотрение Особого совещания при министре внутренних дел, состоявшего из двух чиновников министерства и двух чинов судебного ведомства. Совещание это назначало обвиняемым ссылку, высылку или гласный надзор полиции сроком от 1 года до 5 лет. В моем случае приговор Особого совещания был весьма мягок: "Гласный надзор полиции сроком на 2 года в избранном им месте жительства". Я, конечно, избрал своим местом жительства нашу усадьбу в Прохоровке.



Чем я дома занимался? Университет уплывал от меня в неопределенное будущее, и я решил углублять свое знание марксизма. В частности, я проштудировал 2-й и 3-й тома "Капитала" и ряд других книг в том же духе. Кроме того, я вел переписку. Моей корреспонденткой была Гинда Абрамовна Столкарец, с которой я подружился во время обучения в Киевском университете осенью 1909 года. Она была студенткой киевского коммерческого института и социал-демократкой по убеждениям, так что мои сердечные дела сливались с идеологическими. К этому времени я стал меньше бояться девушек.

Первой меня очаровала еще в 1908 году Рашель Израилевна Гусьман (по-русски Ася), с которой меня познакомил в Харькове мой друг и ее жених Илюша Залкинд. Она училась в Харькове в женском медицинском институте, основанном богатой дамой-патронессой г-жой Невиандт. В институте, по программе университетских медицинских факультетов, преподавали университетские профессора. Но учеба в частном заведении не давала девушкам-еврейкам права на жительство. И все-таки сотни таких, как Ася, свободно жили в Харькове в течение 8-ми учебных месяцев, а на летние и на рождественские каникулы уезжали к себе в Гомель, Могилев или Бердичев. Как это было возможно? Очень просто. Они ежемесячно "дарили" околоточному надзирателю 3 рубля и жили без прописки, так что 8 месяцев им обходилось в 24 рубля, или 12 долларов по тогдашнему курсу2.

(Вообще взятка в России нередко играла роль корректива многих обременительных законов. В частности, если заграничный паспорт в канцелярии губернатора стоил 10 рублей, то за 3 рубля, данных пограничнику, можно было перейти границу и без паспорта). Пройдя курс медицинского института, девушки-еврейки выдерживали экзамены в государственной испытательной комиссии, где их экзаменовали всё те же университетские профессора. Получив докторский диплом, они получали и повсеместное "право жительства".




Просидев в Прохоровке свой первый "поднадзорный" год, я почувствовал, что марксизмом я напитался достаточно, что мне надо расширить мой круг познания, а для сего поехать в Германию и поступить на философский факультет одного из немецких университетов. Мать согласилась отпустить меня в Германию и финансировать мое путешествие.

Конечно, мне надо было получить еще разрешение начальства. Для этого поднадзорный должен был послать соответственное прошение в министерство внутренних дел, которое легко давало разрешения, очевидно, чтобы избавиться от "неблагонадежных элементов". Весною 1911 г. я получил такое разрешение, а дальше всё шло, как по маслу: отъезжающий подавал в канцелярию губернатора прошение, свой русский паспорт и 10 рублей и через два дня получал заграничный паспорт, с которым мог ехать куда угодно. А "визой" в то время называлась отметка или штемпель пограничного жандарма свидетельствующий, что данное лицо въехало в страну такого-то числа.

Теперь вопрос: куда мне ехать? Конечно, в Германию. Почему? Во-первых потому, что германская наука и философия всегда стояли на высоком уровне, а во-вторых потому, что германская социал-демократическая партия была самой крупной и влиятельной среди партий, входивших в состав 2-го Интернационала. Из городов я выбрал Кенигсберг - город по соседству с Россией, где был университет, философский факультет которого славился деятельностью Иммануила Канта.

Приехал, но тут меня ждало разочарование. Чиновник, заведующий приемом студентов, просмотрев мои бумаги, потребовал от меня, вдобавок, свидетельство российской администрации о моей благонадежности. Я пытался объяснить "глупому немцу", что я именно потому и приехал в Германию, что российская администрация считает меня недостаточно благонадежным, но этот аргумент на него не подействовал.

Я разыскал студента Кенигсбергского университета Сёму Каплана (его адрес дали мне в Киеве) и рассказал ему о своей беде. Для него требование от студентов из России российского полицейского свидетельства о политической благонадежности новостью не было, и он предупредил меня, что в пределах королевства Пруссии едва ли какой-нибудь университет меня примет. Надо ехать дальше на юг или на запад. И я решил направить свои стопы в Гейдельберг, в герцогстве Баденском, где порядки были более либеральными.



...сказал парикмахеру "Ich bitte mir den Kopf abschneiden", что значит "Я прошу Вас отрезать мне голову".

- из воспоминаний марксиста Пушкарева, дворянского сына.
Tags: альфа
Subscribe

  • (no subject)

    Хорошая статья, сохраню для памяти Silicon Valley’s elite are hatching plans to escape disaster – and when it comes, they’ll leave the rest of us…

  • (no subject)

    Прислали письмо из русского этнического представительства, которое ранее было под крылом православных зарубежников, половина из которых - власовцы, а…

  • (no subject)

    Критика Юлиусом Эволой политической философии Третьего Рейха нынче нередко вспоминается "новыми правыми" в особой связи с дугинизмом. Дугина я на дух…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments

  • (no subject)

    Хорошая статья, сохраню для памяти Silicon Valley’s elite are hatching plans to escape disaster – and when it comes, they’ll leave the rest of us…

  • (no subject)

    Прислали письмо из русского этнического представительства, которое ранее было под крылом православных зарубежников, половина из которых - власовцы, а…

  • (no subject)

    Критика Юлиусом Эволой политической философии Третьего Рейха нынче нередко вспоминается "новыми правыми" в особой связи с дугинизмом. Дугина я на дух…