Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Categories:

Обрывок десятый

История Альфы,
или ultima ratio unium



Проповедь террора -- вот что является худшим врагом всех прогрессивных начинаний. Право, я иногда думаю, что террор изобретен крайними реакционерами и подстрекательски подсказан ими своим врагам...

... давно мы к вам присматриваемся... Ну, да и вы же! Шумите на всю Москву, прямо на английский манер митинги закатываете. И неужели вы думали, что мы так-таки ничего не видим и не слышим? А мы ведь не только весь этот шум, но и то, что за кулисами творилось, спокойно наблюдали до поры, до времени, как у себя на ладони.

из исторической беседы начальника московской охранки Сергея Васильевича Зубатова с будущим лидером партии социалистов-революционеров Виктором Михайловичем Черновым)















 





Тамбов сохранял еще черты глухого провинциального города, каким его описал Лермонтов. Но среди общественных зданий уже выделялось одно, импонировавшее и своей внешностью и назначением. Это был Народный Дворец, воздвигнутый на средства крупнейшего тамбовского земельного магната, большого вельможи – Эмануила Дмитриевича Нарышкина. В нем помещалась библиотека, читальня, зал для публичных чтений, книжный склад для пополнения сельских библиотек и даже археологический музей. По славной традиции о месте и времени еженедельного вечернего собрания социалисты-революционеры узнавали именно там.

Днем в читальне дежурила некрасивая юная барышня Маруся Спиридонова. То и дело к ней подходили арстистически одетые, с неопрятными волосами молодые люди, и стесняясь, спрашивали брошюру о половой гигиене. Маруся каждый раз крупно вздрагивала, и выдавала спрашиваемое вместе с конспиративной фразой «читайте прилежно, друг мой». На страницах брошюры булавкой были наколоты буквы и цифры. Из каждой второй булавочной пометки складывалось « в десять вечера, у Трофимовых».

Трофимовы жили на окраине Тамбова, в полуразвалившейся усадьбе, и находились под негласным полицейским надзором.

**

Гриша пришел к усадьбе загодя. На нем был обычный для Тамбовской губернии наряд странника божьего. В последнее время число этих искателей правды и справедливости на грешной земле чрезвычайно умножилось. Очередная сутулая фигура в подобии рясы, подпоясанной веревкой не вызывала у горожан никакого любопытства. Странник Григорий, мерно постукивая суковатым посохом без всяких приключений добрался до места сбора кружка.

Заря ещё не погасла, с речки тянуло прохладным ветерком, над старыми вишнями порхали летучие мыши. Напротив особняка в пролетке скучал филер, выряженый извозчиком. Проходя мимо, Гриша поднял руку, приглаживая длинные волосы, и филер повторил его жест, а потом поправил вожжи. Что означало: собрание состоится, как обычно, но могут случиться важные гости.

Дорожка, выложенная плиткою в тени старых вишен была сплошь усеяна кляксами от переспелых ягод. По дорожке прогуливалась босоногая барышня Маруся. В свете догорающей зари её грубоватое лицо с крупным носом и тяжелым подбородком казалось одухотворенным и возвышенным, а босые ноги, испачканные вишневым соком, добавляли ей очарования юной гризетки.

- Что такое – поднял брови Гриша – кто вас разул?

- Я сама, Григорий Семенович, - с готовностью откликнулась Маруся, - встретила по дороге крестьянскую девочку, да и сделала ей подарок. Пусть она теперь обутая побегает.

- За-ме-чательно, - раздумчиво отозвался Гриша, беря Марусю под локоток – а вы знаете, дитя мое, что на этот счет писал Оскар Уальд? Аморально использовать частную собственность с намерением уничтожить зло, порождаемое самим институтом частной собственности. Заниматься благотворительностью и аморально, и нечестно... -
увидев моментально навернувшиеся на глаза юной революционерки слезы, Гриша тут же лукаво улыбнулся:
- Шучу, милая Маруся. Народная молва вас не забудет.

Маруся покраснела и принялась нервно теребить юбку.

- Фу, Григорий Семенович, вам бы все ехидничать. У меня есть радостная новость для всех товарищей, я хотела вам первому сказать, а теперь и не просите.

- Не стану просить, я такой же гордый, как и вы, Маруся, - с этими словами Гриша скинул пыльные ботинки, - Давайте лучше войдем вместе босиком, как настоящие народные ходоки, и обрадуем наших друзей.
Рука об руку, давя босыми ногами переспелые ягоды, они взошли на крыльцо, без стука открыли скрипучую дверь и вошли в дом Трофимовых.

***

Аня Раневская и Петя Трофимов жили в этом доме с затейливой простотой аристократов, ушедших в народ и запамятоваших дорогу назад. Они были сторонниками радикального вегетарианства, и питались в основном овощами с заросшего сорняками огорода, вишнями, падавшими прямо на крыльцо, а зимою черным хлебом и апельсинами.

На рассохшемся паркете в зале стоял расстроенный рояль, привезенный отцом Ани четверть века назад из Риги, вдоль стен была расставлена полусъеденная жучком и опасная для гостей мебель, выписанная во времена Александра Благословенного из Парижа. В кабинете висел дырявый турецкий ковер, украшенный кривыми кинжалами и ятаганами, - трофеями воинственных Аниных предков.
По углам комнат беспорядочными грудами были свалены книги и журналы, частью неодобрямые властями, и даже совершенно нелегальные. На всем имуществе, кроме книг, лежал толстый слой пыли.

Отец семейства, городской казначей Раневский, погиб от неумеренного потребления шампанского семь лет тому, мать же покончила с собой в прошлом году во Франции, будучи в очередной раз обманутой человеком, который оказался не только игроком и мотом, но и волокитой.

Похоронив мать на задумчивом парижском кладбище, Аня вернулась на родину, не имея ни определенного занятия, ни места. Как-то само собой получилось, что она стала жить в этом осыпающемся доме в окружении уцелевших от вырубки корявых, дуплистых деревьев, вместе с потасканным и лысеющим вечным студентом Петей Трофимовым, бывшим домашним учителем семьи Раневских.
Дом этот тоже был давно продан, но хозяин, удачливый и ловкий промышленник Лопахин, потерял к нему интерес, занявшись архиприбыльными предприятиями в Харькове. Аня получила от Лопахина письмо, в котором тот снисходительно дозволял бывшей хозяйке гостить в его доме, сколько ей вздумается, и наказывал присматривать хорошенько за имуществом. Тон письма был разбитным и грубоватым, но Аня не сочла нужным обижаться на щедрое предложение. К письму прилагался ключ. Ключ этот отпирал все двери в доме, кроме одной боковой комнаты, в которой были свалены реликвии, представляющие несомненную рыночную ценность – серебряные подсвечники, венецианские зеркала, а также столовая посуда с вензелями.

Венчаться с Петей они не стали, объявив институт церковного брака устарелой и никчемной суетой. Городские жители по неистребимой привычке к семейным приличиям называли их супругами. Аня учила крестьянских детей в земской школе, а Петя всё больше читал, выписывая журналы и книги на трех языках, размышлял о высоком, и заводил предосудительные знакомства среди городских вольнодумцев.

Петр Трофимов успел побывать в трех отечественных и двух заграничных университетах. Из отечественных он был изгнан за увлечение политическими кружками, из зарубежных – за неуспеваемость. Определенных занятий у него не было, а любимых было два – чтение и споры на социальные темы. Одни тамбовчане жалели недотепу, другие над ним посмеивались, но почти все сходились во мнении, что это образованный, талантливый и хороший человек, только не умеет поставить себя на твердую ногу.

В память о курсе органической химии, который Трофимов прослушал у самого Менделеева, в углу стояла громадная аптечная бутыль с хитро изогнутой стеклянной затычкой, куда наливалась вода, преграждая доступ воздуха. В бутыли бродил сок, выдавленный из переспелых вишневых ягод. Время от времени пузатая бутыль вздыхала, вода в пробке хрипела и хлюпала, и тогда казалось, что по дому бродит больное и несчастное привидение.

Когда-то Петя желал уничтожить остатки старинного сада, где с каждого листочка, с каждой ягодки глядела на него страдающая душа порабощенного крестьянина. Этой весною он собрался с духом и нервно теребя жиденькую бороденку, объявил Ане, что деревья, напитанные ядом крепостничества, необходимо вырубить. На их месте следует посадить полезные для организма редис, турнепс и брюссельскую капусту. Сожительница кротко согласилась. Петя выпросил у плотника топор, выбрал самое уродливое дерево, примерился к узловатому стволу, и ... опустил руки. Он вдруг с предельной ясностью осознал, что не хочет, не желает и не будет этого делать. Рубанув по вишне, усеянной прекрасными белыми цветами, он немедленно превратится в невежественного рвача, наглеца и хама, вроде Лопахина. Трофимов вернул топор ехидно ухмыляющемуся плотнику, запахнулся в потертую студенческую куртку и пошел на веранду перечитывать Also sprach Zarathustra любимого Ницше. Аня же с помощью древнего слуги Фирса, жившего во флигеле на правах друга семьи, расчистила под турнепс крошечный клочок земли вдоль фасада.
Tags: ultima ratio, альфа
Subscribe

  • (no subject)

    Не пора ль теперь ответственным товарищам Свои жопы приравнять к чужим влагалищам?

  • (no subject)

    когда-то давно в ЖЖ покойный поэт Немиров (которого я позже гнусно ругал за разложение мысли и тела) рассказал о трудностях с точной или хотя бы…

  • (no subject)

    Товарищ Ленин: Русские и негры Что за странное сопоставление? – подумает читатель. – Как можно ставить рядом одну из рас с одной из наций?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments