Савелий Балалайкин (balalajkin) wrote,
Савелий Балалайкин
balalajkin

Category:
Утверждение "Достоевский - педофил" нынче стало как бы достоянием массовой культуры. Не буду перечислять всех тех, кто это утверждение повторял под разными соусами, - то под сладким, то под кислым, - но это утверждение просто неверно.



Произошло оно из известного письма Н.Н. Страхова Л. Толстому, в котором философ и биограф Достоевского с понятным раздражением говорит о множестве неприятных черт Федора Михайловича, и ссылается на известную сплетню Висковатова о растлении Достоевским малолетней, которую ему привела гувернантка.

Между тем эта сплетня происходит из действительной клоунады, или если угодно, юродской выходки, или например, по нынешнием временам - троллинга Федора Михайловича.
Выходку эту с удовольствием пересказывал и сам Достоевский, и его жертва - Иван Тургенев.

Пришел он внезапно к Тургене­ву, который только что приехал из Парижа, ос­тановился в гостинице Демут и лежал в лонг-шезе больной подагрою. Ноги его были укутаны теплым пледом и он ел пожарскую котлетку и запивал красным вином.
— Признаюсь, не ожидал вашего посещения, Федор Михайлович, — начал Тургенев, — но очень рад, что вы вспомнили старое и навестили меня.
— А уж не поверите, Иван Сергеевич, как я счастлив, что вы так ласково встречаете меня! — нервно заговорил Достоевский. — Великан мыс­ли, первоклассный европейский писатель, мож­но сказать, гений! И в особенности вы обрадуе­тесь, когда узнаете, по какой причине я удивил вас своим неожиданным посещением, и, как вы утверждаете, обрадовал. Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших этических взглядов измерить бездну моей низости!
— Что вы говорите, Федор Михайлович? Не хотите ли позавтракать?
— Нет, мерси боку, Иван Сергеевич, душа моя вопит и даже как бы смердит. Я хотел было в Лавру к знакомому и чтимому мною иеромона­ху (он назвал имя) прийти и выплакаться на его груди. Но решил предпочесть вас, ибо иеромо­нах отличается добротою, с одной стороны, а с другой стороны, он был уличаем, за свою снис­ходительность, в хранении между листами свя­той библии бесстыднейших порнографических карточек, что хотя оказалось демонической ин­тригой одного послушника, однако я, по зрелом размышлении, смутился и предпочел обратиться к вам.
— С исповедью, Федор Михайлович? Да что вы, Господь с вами!
— О, если бы Господь был со мною вчера, ког­да бил шестой час...
— Что же случилось?
— А случилось именно в шестом часу мне, гу­лявши по Летнему саду, встретить гувернантку, француженку, и с нею прехорошенькую длинноножку, с этакими, знаете, голенькими колен­ками и едва ли тринадцати лет — оказалось же двенадцать. У меня же было в кармане получен­ных мною утром от Вольфа шестьсот рублей. Бес внезапно овладел мною и я, все же не столь хо­рошо зная французский язык, как вы, обратил­ся к гувернантке с дерзким предложением. Тут именно было хорошо то, что внезапно и, главное, дерзко. Тут она должна была или размахнуться и дать в морду или принять. Но она в ответ улыб­нулась, подала руку, как знакомому, и загово­рила, как бы век зная меня. Мы сели в боковой аллее на скамейке, а девочка стала играть обручом. Оказалось, что француженке смертельно надо ехать обратно в Швейцарию, и она нужда­ется в двустах рублях. Когда же я сказал, что дам пятьсот, она запрыгала от радости, подозвала воспитанницу, велела поцеловать доброго дядю, и мы отправились, как вам сказать, Иван Серге­евич, в истинный рай, где, по совершении, и на­чался для меня ад. Я вижу, как гневно загоре­лись ваши глаза, Иван Сергеевич. Можно сказать, гениальные глаза, выражение которых я никогда не забуду до конца дней моих! Но по­звольте, однако, посвятить вас в дальнейшее и изобразить вам наиболее возмутительнейшие подробности...
Тургенев не дал ему договорить, выпрямился на лонг-шезе и, указав пальцем в дверь, закри­чал:
— Федор Михайлович, уходите!
А Достоевский быстро повернулся, пошел к дверям и, уходя, посмотрел на Тургенева не толь­ко счастливым, а даже каким-то блаженным взглядом.
— А ведь это я все изобрел-с, Иван Сергеевич, единственно из любви к вам и для вашего раз­влечения.
Рассказывая об этом свидании, Тургенев за­ключал всегда с уверенностью, что, конечно, "ста­рый сатир" и ханжа все это, действительно, вы­думал, да, вероятно, и про иеромонаха..


Ясинский Иероним Иеронимович / Роман Моей Жизни

Достевский вообще был большим мастером такого троллинга, от которого он получал тонкое интеллектуальное, хотя и не вполне человеколюбивое наслаждение. Тургенева он не то чтобы совершенно презирал, но полагал (справедливо или нет) существенно ниже по таланту, человеком недалеким и притом пройдохой; чуть ли не Моцарт-Сальери в изложении Пушкина.

Таким образом, Страхов - это просто дундук (хотя его брань в адрес Достоевского могла быть не вполне глупостью, но вполне рассудочной лестью Толстому), равно как и все прочие любители повторять за ним всякую чепуху, которую (видимо, голодный и проигравшийся в пух) Достоевский выдумал в ту секунду, когда увидел Тургенева с "болезнью благородною", пледом, котлетами и вином.
Subscribe

  • (no subject)

    Прошлое уже потому лучше настоящего, что прошлое уже обдумано, рационализовано, осмыслено. Разум не восстает против прошлого (уже). А настоящее…

  • (no subject)

    О френдполитике: достаточно наговорить людям гадостей, чтобы от тебя отвернулись самые никчемные.

  • (no subject)

    Я потому лучше других, что только я - это я. Очевидно же. Низших презираю, высшим завидую, и ненавижу и тех, и других. Вот если бы меня было много,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 36 comments

  • (no subject)

    Прошлое уже потому лучше настоящего, что прошлое уже обдумано, рационализовано, осмыслено. Разум не восстает против прошлого (уже). А настоящее…

  • (no subject)

    О френдполитике: достаточно наговорить людям гадостей, чтобы от тебя отвернулись самые никчемные.

  • (no subject)

    Я потому лучше других, что только я - это я. Очевидно же. Низших презираю, высшим завидую, и ненавижу и тех, и других. Вот если бы меня было много,…